- Ну-ну,- притворно насторожился Заболотный.- Что за разговорчики: "налеталась!" Все в природе создано для полета! Вон и ребята,- он указал глазами на своих нестареющих друзей, что по-прежнему ровно улыбались с фотографии на стене,- до сих пор ведь в полете... Человек летит, летит земля, вселенная со всеми своими тайнами летит, да и мы с вами, собственно, лишь частица этого вечного полета, в сущности, еще не разгаданного, никем до конца не осознанного. Даже не ведаем, откуда и куда этот лет, лишен ли он смысла или, напротив, исполнен высшей мудрости, такой высокой, что кажется и недоступной для пас?.. Летим - это и есть жизнь!
- Хочу домой,- неожиданно призналась Заболотпая.
- К чему бы это? - притворно удивляется муж.
- Там везде наши, как говорит Лида... И не нужно этих жалюзи...
Заболотный, очевидно, ощутив необходимость вывести жену из ее минора, вдруг поднялся из-за стола.
- Хотите музыки?
Пока он хлопочет возле секретера, что-то разыскивая в своем магнитофонном хозяйстве, жена иронически кивает в его сторону.
- Сейчас будет его коронный номер...
- Где же кассета? - нервно роется Заболотный уже в другом ящике.
- Вместо того чтобы нервничать, лучше спокойно повторить нашу волшебную поговорку,- советует жена и подсказывает, будто в игре, скороговоркой: "Отдай, куцый, а то подавишься! Отдай, куцый, а то подавишься!"
- Стоп! Отдал, заклинание помогло,- смеется Заболотный, радуясь тому, что нашлась кассета.
Привычными точными движениями он вставил магнитофонную ленту, включил звук, и вот в тишине возникают вдруг тоненькие, какие-то удивительные звуки-позывные, и такое впечатление, что долетают они к нам из дальних миров, из самых отдаленных галактик...
В комнате свершилось нечто, и это нечто подобно чуду:
Кузнечик степной стрекотал!
Я замечаю, как Заболотпые переменились, лица у него и у нее сразу посветлели, словно иной воздух наполнил комнату, уже и то молодые летчики со стены, что стоят, обнявшись, в фронтовых аэродромных бурьянах, тоже стали к этой музыке прислушиваться...
- Хобби его,- воспользовавшись паузой, посмотрела Заболотпая на мужа.Как-то привез записанного перепела, в Другой раз - щелканье соловья из торновщанской балки... А вот вам, пожалуйста, кузнечик выступает...
Мы слушали. Недосягаемая галактика терновщанской степи дарила нам сейчас свою едва слышную, из жаркого воздуха сотканную музыку.
- Нынче это модно,- объяснял в паузах Заболотный.- Мелодии кузнечиков, разных цикад сегодня успешно конкурируют даже с пластинками битлзов... Нервный наш век ищет для себя успокоений в этой нехитрой музыке.
Да и раньше люди что-то в ней для себя находили. Анакрсон или кто-то другой из античных поэтов даже оду сложил в честь такого, пожалуй, самого маленького в мире музыканта...
Пауза длится довольно долго, степь молчит, несет нам лишь свою тишину, потом снова голосок, и мы жадно вслушиваемся в удивительное, ни на что не похожее стрекотание-щелканье... Таким оно кажется нам сейчас необыкновенным, это сухое, наполненное жарким треском стрекотание кузнечика, так чем-то трогает душу, зажатую среди этих опущенных жалюзи, среди нависающих из темени ночных небоскребов. Крохотный житель степей, создание из самых малых, а какой в нем дух неукротимости, дух жизни!
- Вот вам и кузнечик,- сказал Заболотный, когда лента закончилась.Малый-малый, а захочет, то и океан перескочит!..
XXVIII
Этот кузнечик дал себя записать Заболотному где-то там, далеко отсюда. В тех степях, где небо чистое, сияющее, где полнит оно вам душу своей непостижимой голубой необъятностью, где ночи темны, как в тропиках, и лишь на горизонте, никогда не угасая,.багрово краснеют бунчуки заводских дымов...
Там они мчались в чудесную пору, в самый разгар лета.
На одной из остановок Заболотный спросил местного пастуха-инвалида, который пас корову на веревке у лесополосы:
- Не тут ли бь1ли когда-то Фондовые земли?
- Возможно. Не слыхал про такие. Может, еще до трассы...
- А трасса, она тут, кажется, недавно, сравнительно молодая?
- После войны пленные немцы ее проложили.
- До чего изменился весь край: где были дикие травы, сейчас хлеба, хлеба...
- Жизнь идет, а как же.
И они мчались дальше.
Трое их, вольных, как птицы, людей. После длительного пребывания в дальних краях, после изнурительного напряжения той жизни, где вес было другим (и люди, и небо, и деревья!), где многорукие пузатые будды в течение долго тянущихся лет улыбались им с неизменной загадочностью, после всего наконец отпуск, они едут к морю. К морю, в котором не будет акул!
А пока что - стрежень автострады, мелькание придорожных деревьев и со всех сторон такое степное раздолье, что просто опьяняет своими просторами. Раскинулось хлебами до самых небес и еще дальше, за окоем.
