Была бы она, безусловно, спокойнее, прихвати мы и се с собою. Заболотные часто отправляются в поездки вдвоем, и если дорога выдается далекая и утомительная, София Ивановна - на равных правах - подменяет за рулем мужа, к тому же она в душе искренне убеждена, что ведет машину куда лучше, чем он... Но на сей раз ей пришлось смириться, осталась дома, потому что врачи пока не разрешают Софии Ивановне дальних путешествий: летом на одной из здешних автострад супруги Заболотные попали в "маленькое приключение", как выражается мой друг, в котором сам "ас" отделался синяками да ссадинами, а Софии Ивановне пришлось несколько недель пролежать в гипсе, и лишь недавно разрешили ей выходить на улицу.
Поэтому понятны ее сегодняшние встревоженность и настойчивые предостережения, какими она провожала нас даже когда мы сели в машину и Заболотный потихоньку начал выруливать, направляя свой "бьюик" на стальные, еще не открытые ворота гаража.
Сейчас мы находимся на изрядном расстоянии от того сумрачного гаражного подземелья с низким, в стальных балках потолком, уже оно будто невесть когда и было с тем своим служебным телеглазом, который недреманно откудато наблюдал за нами, чтобы в нужный момент неслышно раздвинуть стальные двери и - под благословляющим взглядом Сони-сан - выпустить еще одного ловиветра в серое светание стритов, в гонку дорог.
Были сначала безлюдные каньоны улиц, где в одном месте под синим ливнем неонов, среди газетного отрепья в такую раннюю пору уже сидел старик, немощный и запущенный, и что-то жевал, безразлично глядя на нас; где затем промелькнуло темное зеркальное стекло еще закрытых офисов, банков с кованой таинственностью оград;
остались позади и сверкающие витрины ювелирных магазинов с драгоценностями и манекенами в ярком освещении, и черный алюминий небоскребов, исчезающих мрачным своим величием где-то в непроглядной вышине, тесня пространство, оставляя перед нами только узкую его щель, чтобы могли мы вырваться на эту загородную трассу, где Заболотный облегченно, повеселевшим голосом скажет:
- Наконец!
И, опустив стекло, высунет руку, ловя пальцами встречный ветерок.
Заболотный ведет свой "бьюик" ровно, мягко, машина не идет, а плывет, и это, думается, можно сейчас объяснить только желанием Заболотного усердно следовать предостерегающим наставлениям Сони-сан.
- Учти, Лида, как едем. Пожалуй, похвалили бы нас за такую дисциплинированность? - говорит мой друг, улыбнувшись, но пе нам, а будто кому-то невидимому, должно быть, предстала в этот момент пред ним именно Соня в той своей трогательной встревоженности, когда, проводив нас в дорогу благословляющим, еще, наверное, от матери унаследованным жестом, осталась как-то сиротливо стоять одна в ярко освещенном гараже. Маленькая, как девочка, бледная от волнения, стояла она совсем хрупкая, беззащитная в своей одинокости посреди огромного подземелья, под его низким железобетонным сводом, несущим на себе всю громаду билдинга. Стальные ворота, выпустив нас, тут же автоматически начали смыкаться.
- Тетя Соня! - обернувшись, крикнула тогда ей Лида, и даже гримаса боли пробежала у девочки по лицу,- это выражение боли так и не сходило, пока она махала рукой Заболотной, которую гаражное подземелье помалу зашторивало сталью дверей. И сейчас, в дороге, почему-то вырастает в воображении эта сцепка с хрупкой фигуркой Сони-сан, оставленной где-то там, в гаражной пещере среди стальных балок и бетона.
Дорога между тем словно втягивает нас, и Лидины мысли уже устремляются вперед.
- Совсем не могу представить, какая она будет, эта Мадонна,- говорит девчонка.- И перед Сном все думала, хотела представить и не могла... Откуда она взялась?
- В том-то и дело, что подробностей не сообщают,- отвечает Заболотный.Действительно, из чьих рук приобретена? На каком аукционе? И если не была внесена в международные каталоги, то почему? Сколько шедевров пропало из музеев во время войны... И не только ведь картины. Где, к примеру, "Янтарная комната" или редкостные книги-инкунабулы из разграбленных наших библиотек?..
Разыскивают их по всему свету, а они, может, лежат в это время где-нибудь в затопленных шахтах, в завалах, в грязных потемках штолеп-пещер, покрываются плесенью. Лежат, ничьему не доступные глазу, и ждут, кто же их найдет, извлечет на свет...
