В окружении многочисленной челяди, слуг и телохранителей освещенный зловеще красными отблесками костров чернокожий владыка, осклабясь, встречал без конца подходивших гостей, он стоял со своей маленькой супругой в середине зала под пальмовыми ветвями, пламя волнами отблесков играло на нем, шея его темно лоснилась, за спиной его превосходительства что-то шипело на громадных жаровнях. Тамара не удивилась бы, узнав, что там жарят для гостей антилоп или даже настоящих носорогов! И, хотя было известно, что этот черный верзила не так уж прост, как хочет себя преподать, расплывшись перед четой Дударевичей в белозубой улыбке до ушей, хотя знала Тамара, что стоит перед ней не черный лидер с открытой светлой душой, а жестокий убийца, вероломный предатель своего народа, «черная марионетка в руках белых монополий», как высказался о нем сегодня, собираясь на прием, Заболотный, — все же Тамара вынуждена была, придерживаясь дипломатического этикета, ответить ему улыбкой на улыбку, более того, даже сделать вид, что пожатие его мясистой, потной, в бриллиантах на всех пальцах руки доставляет ей удовольствие, хотя на самом деле в этой комедии не было для Тамары ничего приятного, скорее, наоборот, приходилось подавлять в себе нечто похожее на отвращение. А спутница жизни этого владыки, маленькое измученное существо, которое жалось к своему повелителю, бессловесно раздавая гостям вымученные улыбки, пробудила у Тамары совсем иное чувство: эта черная африканская леди чем-то сразу вызвала к себе симпатию, возможно, тем, что в умных ее глазах за внешним благополучием проглядывала глубоко припрятанная тоска. Жалостью и сочувствием прониклась Тамара к этой чернокожей маленькой женщине, когда, обменявшись обычными, принятыми в подобных случаях формулами любезности, они на какое-то мгновение встретились взглядами — глаза в глаза. «Какая ты, наверное, счастливая, — что-то такое или похожее, как показалось Тамаре, говорили ее опечаленные глаза, — пусть нет у тебя ни алмазных копей, ни фантастических капиталов в иностранных банках, но не знаешь ты и того дикого произвола и постоянных унижений, среди которых проходит моя изувеченная этим тираном жизнь…»
А тиран был сейчас сама любезность, раскормленный, заплывший жиром, он глядел на Тамару в упор.
— Мадам, нравится ли вам наша музыка?
— О, йэс!
— А наши джунгли вас не пугают?
— О, нет!..
— Советую попробовать жареное мясо… Молодая антилопа.
— Благодарю, но я вегетарианка!
Формальности приема для Дударевичей, собственно, на этом и закончились, глубокомысленный диалог состоялся, после чего Тамара с Валерием окунулись в человеческий водоворот, бурлящий под сенью деревьев, увитых цветами и лианами. Тамара сразу почувствовала облегчение и ничуть не обиделась, когда Дударевич оставил ее ради какого-то араба, тем более что ее тут же подхватили знакомые поляки, предложили выбрать что-нибудь из напитков, и она взяла себе джин-тоник. Вообще теперь можно было чувствовать себя и в самом деле непринужденно, можно было наконец кому-то кивнуть, с кем-то обменяться улыбкой, а потом снова, очутившись в кругу своих польских друзей, дать себе волю всласть посмеяться, выслушивая их остроты, хорошо приперченные каламбуры, на которые только со временем наткнешься в варшавских «Шпильках». А уж поточить лясы, с кем-то слегка пококетничать, весело потолочь воду в этой дипломатической ступе — это, откровенно говоря, Тамаре всегда было по душе. Давно прошло то время, когда она, едва став женой дипломата, волновалась перед каждым приемом, с ужасом представив себе, что совершит какой-то промах, нарушит протокол или случится с ней нечто конфузное в обществе, сорвется с языка что-то невпопад и станет она всеобщим посмешищем… Нет, теперь она здесь как рыба в воде. И даже сегодняшней этой экзотикой ее не ошеломить, Тамара научилась при любых обстоятельствах ориентироваться молниеносно, друзья знают это ее качество — с полуслова, с полувзгляда пани Дударевич определит, кто есть кто!
