В холле никого, мощные канделябры освещают лишь громадного негра в золотых аксельбантах, который одиноко стоит среди своей саванны, понимающе и молча оценивает вас: кто вы? Пускать вас в рай или — от ворот поворот? Широкие двери полуоткрыты, виден бесконечный притемненный зал, полный людей, оттуда, из пещерно низкой глубины его, и долетают сейчас звуки тамтамов. Все пространство зала наполнено притягательным гулом; в искусственных лесных чащах, в отблесках красного пламени, вырывающегося из огромных костров, искусно имитированных, а может, и настоящих, снуют декольтированные дамы в бриллиантах, мужчины с бокалами в руках, а сверху вьющиеся лианы и гирлянды цветов свисают над многолюдным этим сборищем черных и белых участников пиршества. Сделано все, чтобы создать полную иллюзию темной тропической ночи, которая как бы сама рождает страсть, будоражит плоть, ночи, где вокруг лесного костра черные обнаженные люди какого-то обитающего в джунглях племени время от времени подбадривают себя гортанным возгласом-кличем, старательно вершат под гром барабанов свой ритуальный танец. Действо совершается, надо полагать, после удачной охоты, в пылу возбуждения. Сколько фантазии, размаха, роскоши… Где-то чуть ли не в поднебесье, в изголовье стальных ваших билдингов вдруг полыхание костров, джунгли, веселье под звуки победных тамтамов!
Очутившись в столь экзотическом зале, Тамара, хоть ей и не привыкать к приемам разного уровня, почувствовала, как у нее захватывает дух от ошеломляющей пышности, гомона, какого-то безрадостного, как бы натужного веселья этого поднебесного вигвама. Ей сразу стало жарко, истомно от благоухания живой тропической растительности и от множества взглядов, которые, как Тамаре казалось, заинтересованно, а то и бесцеремонно, к тому же отнюдь не целомудренно, были отовсюду устремлены на нее. Еще даже не пригубив вина, она уже захмелела от возбуждающих ритмов этой стремительной дикой музыки, которой сегодня потчует гостей заезжий африканский диктатор. Где же он? Нужно явиться пред его очи, так велит этикет…
Быстро овладев собой, Тамара в сопровождении Дударевича двигалась по залу свободно, как-то даже подчеркнуто свободно, ценой внутреннего напряжения обретая непринужденность и ту легкость, когда плывешь в воздухе, точно сама грация: для посторонних взглядов в Тамаре сейчас не было и намека на скованность, ни малейшего смущения не чувствовалось — она умела в такие минуты проплыть по залу с королевским видом. Пусть каждый нерв как натянутая струна, но внешне Тамара — само спокойствие, беспечное обаяние, у нее, как нередко бывает в таких случаях, появляется внутреннее озорство, дерзость: ладно, смотрите, обстреливайте взглядами, я ведь вижу вас насквозь, вижу, у кого восхищение, а у кого и зависть вызывают стройная моя фигура, и упругая грудь, и пряди красивых волос, свободно ниспадающие на мои плавные плечи, которые Дударевич называет античными. Я иду, улыбаясь одновременно всем и никому, глаза мои излучают внутреннюю страсть и очарование женщины, умеющей любить, и кто скажет, что эта блестящая миссис Дударевич, смуглая красавица, чья сверкающая улыбка, возможно, даже помогает мужу в его карьере, что эта благородной осанки женщина знала когда-то такое трудное военное детство, по ночам коченела на морозном ветру в очередях за пайковым хлебом, а очутившись с матерью в степях Кулунды, уже тогда, будучи городской девчонкой, научилась надевать тяжелый хомут на шею лошади, сеять и боронить, а при случае могла и выругаться по-мальчишески, когда проклятый трактор никак не хотел заводиться!..
— Вот его превосходительство, — заметив сквозь публику хозяина приема, шепнул Дударевич жене. — А рядом старшая дама из его гарема, говорят, очень влиятельная особа… Понравься ей!
