Услужливый, такой безотказный этот Гришаня, наш неизменный товарищ. Сам не пасет, потому что некого, но в степь к нам прибегает летом коров за сказки заворачивать. Старшие хлопцы — это же аристократы наши, лодыри знатные, они лежат целыми днями на меже да кизяки курят, в небо поплевывая, разные, даже срамные раздобары плетут, а меньших гоняют, чтобы их коров заворачивали. Гришаня готов им целые дни прислуживать, послушно сделает и то, и это, только бы они сказки ему рассказывали, пусть даже и те, которые они зачастую сами тут же и придумывают. Изо всех нас Гришаня, кажется, наибольше нравится Настусе — и за кларнет, который он иногда берет в школу, чтобы потешить товарищей на переменке, и за кротость и мягкость натуры, да еще, кроме всего, он умел очень славно голубых котов рисовать — где-то ему Мина Омелькович (видно, выручили уполномоченные) такой карандаш достал, с абсолютно голубой сердцевиной. Иной раз Настуся яблоко украдкой сунет ему на переменке, тогда у Грицыка аж уши запылают от стыдливого ее подарка, и кто знает, не из таких ли первых проявлений детской приязни и затепливается между детьми то самое чувство, которое до поры где-то там лишь в завязи таится, а придет время, может, суждено будет ему ярко, в полную силу, расцвесть. Возможно, в предчувствии этого мы, мальчишки, когда хотим подразнить Гришаню, указываем ему на Настусю-хуторяночку:
— Вон твоя невеста идет!
И хором:
— Будет в доме счастье, если жена Настя!
Мина Омелькович был уверен, что в хате у него растет немалый музыкант, тот, для кого музыка оказалась лучшим лекарством, чем воск ворожеи, и надо было видеть, как тает Мина Омелькович, наблюдая сцену, когда Гришаня его родной или неродной, кому какое дело? — уже на майдане стоит среди взрослых музыкантов и в тон им самозабвенно дует в свою дудочку-кларнет…
— Надо было и сюда тебе каларнет захватить, — наклоняется Мина к парню, может, заиграл бы на дудочке и не так замерзал…
Парень скрючился в санях, хлюпает носом, — и впрямь, не застудился ли?
Все-таки холодно, ночь прибавляет мороза… Микола Васильевич тоже жмется между нас от холода, сидит, нахохлись, подняв воротник шинели, и неведомые мысли омрачают его чело. Бурный ли этот день обдумывает наш учитель, или вспомнилось ему Каменское, и родной завод, и гудки, которые, может, сейчас вот созывают людей на смену ночную, ведь пусть там холод или жара, в любое время года, в положенный час, они гудят и гудят, ничем свой лад не нарушат… Как-то Микола Васильевич нам обещал: весной повезу вас, ребята, в наше Каменское на экскурсию. Услышите, что это за музыка, когда в начале весны утром рано, только забрезжит заря, над городом поплывет перекличка гудков… Где-то над самым Днепром стелются раскатистые их голоса, будят тебя, вставай, вставай, друже, к жизни, к работе!..
Сани наши летят по степи, ночь голубеет, но вот Микола Васильевич, вдруг встрепенувшись и точно стряхнув с себя тяжесть дум, нам не известных, затягивает на все поле «Ой, у полі криниченька, там холодна водиченька», и далеко над снегами разносится его красивый, хрустальный, какой-то словно искрящийся голос. Звучит, докатываясь где-то аж туда, где у своей «криниченьки», колодезя с журавлем, стоит в жарком ожидании Надька Винниковна, нарисованная нашим воображением. «Гой, там холодна водиченька!..» И кони, подстегнутые песней, несут наши сани шибче, и сникший Гришаня разом взбодрится, и возница наш — Бубыренчишин Антидюринг резвее щелкнет высоко в воздухе ловким своим кнутом с кистью, а Мина, очарованный песней Миколы Васильевича, хмелея от восторга и гордости за нашего вожака, весело покрикивает куда-то в степную даль, в морозом опаленную беспредельность:
— Вот как поют большевики! Дрожи, мировой капитал!
В лунной степи, среди тишины и снежной необозримости, был простор для песни, потому Микола Васильевич, по-юношески разойдясь, давал себе волю, из его песен мы узнали и о невиданном том паровозе, что вперед, в коммуну, летит, и о том озерце, где плавало ведерко, ведь от той бадьи-ведерка нам опять улыбалась она — Надька и Надька… Даже взмыленные, покрытые инеем кони, казалось, надуются и играют силой от собственного бега, полнятся энергией от горячей, раздольной песни Миколы Васильевича, сейчас им и кнут не нужен — коней точно кто подменил, они несут наши сани, как перышко, комки снега из-под их копыт взлетают куда-то к самому месяцу.
