Если совсем поздно возвращались, учитель брал школярскую нашу бригаду к себе ночевать, поил нас редкостным по тем временам напитком — душистым чаем, который сам и разогревал на примусе; каждому к чаю полагался еще ломтик черствого хлеба («сухим пайком», как он говорил), поскольку ничего другого у Миколы Васильевича не было, а из харчей на хуторах он никогда не позволял себе взять ни крошки. Нигде во время описи не брал и одежды себе никакой, хотя из нарядов имел только то, что на нем: гимнастерка и брюки из темного сукна, серая шинелишка одна на все ветра, а на ногах хромовые, более подходящие для города, сапожки, которым, видно, никак не удается защитить Миколу Васильевича от мороза, потому что — только домой, так и разувается скорее, давайте, ребятки, снегу, надо оттирать ноги, пока еще живы!..
Для себя на ночь мы вносим со двора соломы, морозной да ломкой, расстилаем на полу и укладываемся на ней вповалку, Микола Васильевич сверху укроет нас ватным одеялом, одолженным у Андрея Галактионовича, а иногда в придачу бросит поперек одеяла и свою шинель, — она пахнет нам лунной дорогой, морозом и ветром. Угомонив нас, хозяин еще не ложится, сев за стол, он принимается что-то быстро писать при керосиновой лампе или, прижав к уху темный наушник радио, ищет связи с другим каким-то далеким миром — радио было у нас тогда большим чудом и с приездом учителя произвело сенсацию во всей округе. Если Микола Васильевич был в хорошем настроении, то давал по очереди каждому из нас послушать, кто там подает голос из наушника, и мы тогда ловили перед сном далекую музыку, такую же прекрасную, как и вот эта, что тихим струением мелодий нынче сопровождает нас на безумных перегонах хайвея.
Однажды, когда мы еще не спали, скрипнула дверь, и в комнату вошел Андрей Галактионович, в глубоких калошах, в пальто внакидку, потому что хоть и живет он со своим молодым коллегой в одном помещении, через стенку, но ход имеет отдельный, с противоположного крыльца.
Появление Андрея Галактионовича — это событие важное, он горделиво несет на широких сутуловатых плечах свою львино-косматую голову, черная блестящая грива его слегка серебрится, но это не мороз ее посеребрил, это век человеческий берет свое. Когда, распахнув полы пальто, Андрей Галактионович садится к столу, открывается нам знакомая, из льняного полотна и словно вечная его рубашка-толстовка, что зимой и летом верно служит Андрею Галактионовичу, который, как мы знаем, еще будучи студентом, ходил в Ясную Поляну к графу Толстому и имел с ним беседу. О сути той яснополянской беседы нам ничего не известно (о ней Андрей Галактионович обещает рассказать, когда подрастем), а вот нынешний разговор его с Миколой Васильевичем мы, как зайцы, затаясь, все же улавливаем своими настороженными ушами, хоть обоим учителям, должно быть, кажется, что мы уже спим, согревшись под одеялом — не предтечей ли какого-нибудь из тех будущих созовских одеял, которое размером будет такое, что его одного якобы хватит, чтобы им с головой укрыть весь наш терновщанский соз.
Сидят за столом наши первые авторитеты, светочи знаний, толкуют приглушенно, чтобы нас не тревожить.
— Я тут печку натопил на обоих, — говорит Андрей Галактионович. — Пусть, думаю, и соседу греет, если уж нас соединяет общая стена…
— Действительно, ничего не поделаешь, — поддерживает шутку Микола Васильевич. — Мы с вами как две стороны медали: нагреешь одну — теплеет другая…
— Завтра, кстати, печку топить ваша очередь, коллега, и не вздумайте уклоняться, — притворно хмурится Андрей Галактионович. — Надеюсь, — он еще больше приглушает речь, видимо, чтобы не нарушить наш сон, — вы хотя бы этим не станете манкировать, как некоторыми другими обязанностями…
— Что вы имеете в виду, Андрей Галактионович?
— А то самое… Первейшие святые обязанности учительские забросили ведь? Целыми днями носитесь по хуторам, даже детей вот втягиваете в свои совсем не детские дела. А это же все хрупкость, первоцвет, — рассудительно наставляет Андрей Галактионович младшего коллегу. — Ребенок — это, по моему разумению, самый естественный человек, он интуитивно стремится к добру, ласке, согласию и гармонии в жизни. У ребенка и восприятие мира еще ничем не искажено, он ищет в нем красоту, лад, а вы эти юные, несложившиеся души без колебаний бросаете в водоворот наилютейших страстей, в эти ежечасные вспышки ненависти, туда, где человек звереет, теряет себя…
Худолицый, бледный от лампы Микола Васильевич слушает старшего коллегу почтительно и в то же время чуть иронично.
— Ну, дальше, дальше…
— Помимо того, что это непедагогично, — втолковывает Андрей Галактионович, — это еще и жестоко. Понимаете, жес-то-ко.
— Милый Галактионович, неужели вы до сих пор не заметили, что мы живем в жестокие времена?! — Микола Васильевич вдруг срывается с места и, нервно шагая по комнате, бросает резко, непримиримо: — Где баррикады, там середины нет! Старых нет, малых нет, здесь каждый займи свое место и действуй, как велит тебе революционная совесть!
