— Но это же дети, поймите вы. Таскать малолетних на эти ваши операции, чтобы их жизнь начиналась с этого, ожесточала душу картинами обысков, разрушений, человеческими драмами… Это вы считаете нормальным? Взвалить на детские плечи те ваши железные щупы, а на хрупкую душу взвалить еще более непосильную тяжесть проклятий да воплей — это вас не тревожит? Это вам не болит?
— Болит, — отвечает резко Микола Васильевич, — Но пусть учатся. Пускай дышат огнем сражении! Пусть эти наши юные Гавроши наяву видят остервенелую хищность собственничества, перекошенные злобой лица, пусть слышат все те угрозы, издевки, проклятья, какими встречают нас хутора! Для хуторян мы антихристы, предвестники Страшного суда, а они? Была у них в сердце жалость, хоть тень сострадания к этим слобожанским детям, когда хутора обращали их в маленьких рабов, обрекали на жесточайшую эксплуатацию? Идиотизм сельской жизни, где он еще в столь диких формах выказал себя, как не на этих хуторах? А теперь хлеб в ямах гноят, для них он уже не святой, да и вообще, что может быть святым для этой дремучей и алчной силы собственничества? Уступи ей, оставь как есть, так она завтра и нас с вами передушит! Милосердия не будет никому, сострадания не ждите, слепая ненависть поднимет топор и на этих безвинных, что спят вот вповалку под вашим всеспасительным одеялом… Да о чем речь! Вы, человек с таким опытом, не хуже меня должны знать, на что она способна, эта до продела нынче взбудораженная, коварная, злобой и ненавистью налившаяся хуторская Вандея!.. Чего-чего, а пощады оттуда не жди!
— Так что же получается? Их методами против них? Против ненависти такою же ненавистью, на злобу — злобой?
— А чем еще?
— Добро воспитывается добром, справедливость — справедливостью — это же для педагога элементарно… Ненависть разжечь нетрудно, человечество разжигало ее уже не раз и в колоссальных масштабах, а как потом погасить ее? Что ей противопоставить? Инстинкт разрушительства пробудить, в ураган раздуть — тоже куда легче, чем потом опять загнать его в берега здравого смысла. Прежде чем вызвать какую-то мощную энергию, надо хорошо подумать, с каким она знаком, какой природы и к каким последствиям все это приведет. Что в душах останется? С чем встретит человек суровую будущность? Вас, юношу интеллигентного, мыслящего, неужто эти вещи не смущают?
— Так что же — уступить? О, нет! — взмахнул белым кулаком в воздухе Микола Васильевич. — Через века шли пробивались к своей золотой мечте и теперь перед хуторами остановиться? Пойти на попятный? Поклониться бастионам кулацким? Нет и нет! Не до пощады здесь, дорогой коллега! Битва — непримиримая… Идем сами в бой и смену свою берем, потому что судьбы наши — и детей и взрослых — неразделимы, особенно на решающем этом перевале, где правит один закон: или — или!
— Золотая мечта человечества, смею заверить вас, она и для меня кое-что значит, — склонившись над столом, Андрей Галактионович задумчиво перебирал в пальцах свою опрятную, всегда подстриженную бородку. — Однако видеть своего коллегу, народного учителя, в паре с Миной Омельковичем, в одной с ним упряжке, — нет, этого я, убейте, не пойму… Пусть вы идете, вами, скажем, движет идеал, молодецкий порыв, а что движет Миной?
— В нем есть классовый инстинкт — это сейчас тоже немало.
— Сила грубая, стихийная, приправленная черной завистью ко всем и вся, вот что в нем есть. Апостол разрушительства, рыцарь сокрушения — разве не таким он объективно сегодня предстает в этих ваших походах…
— Апостол разрушительства? — легкая улыбка трогает тонкие уста Миколы Васильевича. — При вашем всепрощении и вдруг такие беспощадные характеристики? А разве не вы прятали его в классе под партой… Проявили ведь гуманность!
— Для меня этот Мина тоже не пропащий. Натура крутая, напористая, не отрицаю… Можно чем-то объяснить даже страсть к самоутверждению, мстительную ярость, которой столько накипело в нем, но разве этого достаточно человеку? Азарт мстителя, страсть к разрушению, пусть они сто раз мотивированы, но такие ли силы создавали что-нибудь стоящее, ценное для всех? Возьмите вы для примера Романа-степняка: вот где человек-творец! Личность, я сказал бы, с приметами человека будущего, такого, что органически стремится улучшить мир, совершенствовать природу и жить в вечном согласии с нею…
— В конкретном этом случае я с вами согласен… Да и с Миной Омельковичем как будто они дружили прежде.
— А сегодня Мина — как раз его полнейший антипод. Потому что степной наш селекционер в труде себя нашел, а Мина в собственной нищете видит высшую заслугу, везде и всюду выставляет свои рубища напоказ: вот они, мои латки, я их ношу, как герб, а где ваши латки? Роман для него недруг уже потому, что у Романа растет все и родит, пчелы плодятся, даже скрестить их пробует, чтобы вывести новую степную породу, а у Мины одни мухи жужжат да дереза до самых окон вьется…
— Да что вы населись на нашего Омельковича? — весело восклицает Микола Васильевич. — Будьте же милосердны!
