Он сообщил, что предстоящее зрелище — своего рода итог его многолетней работы в области этого массового жанра. Насколько эта работа сложна, он уже писал в книге, вышедшей в двадцать девятом... или, нет, кажется в тридцатом году...
— Вы не помните, Сережа, точно? Впрочем, это нетрудно проверить.
Книга была найдена на полке, журналист с почтительной готовностью записал ее название.
— Что же касается постановочных принципов, которыми я руководствуюсь в работе над данным зрелищем... Позволю себе краткий исторический экскурс.
Дальнейшая речь мастера была посвящена вакхическим празднествам древней Эллады и сатурналиям цезарианского Рима, мистериям и мираклям, которые разыгрывались на папертях средневековых храмов, гистрионам и мимам, шутам и скоморохам, карнавальным маскам комедий дель арте...
— Разумеется, наше время требует критического подхода к этому наследию. Однако ставя недавно в Москве классический спектакль...
Мастер рассказал об этом спектакле, не забыв упомянуть о положительных отзывах прессы. Затем перешел к перспективам предстоящего сезона в своем театре.
— Репертуар обещает быть интересным. Кальдерон (в новом, превосходном переводе), незаслуженно забытая пьеса Островского. Успешно ведутся переговоры с рядом ведущих советских драматургов. Особо отмечу поступившую в портфель театра производственную комедию «Наша молодость».
Сергей не принимал участия в этой беседе: все еще вместе с Зоей он шел по площади Революции.
— Таковы наши ближайшие планы, — закончил мастер. — Быть может, Сережа, я что-нибудь упустил?
Сергей не нашел, что добавить. Скорее бы перейти к работе!
Проводив журналиста, мастер достал записи последней репетиции, перелистал их, поставил на полях несколько вопросительных знаков.
— По существу, Сережа, мне только вчера удалось вплотную включиться в работу. Хочу поздравить: то, что вы подготовили самостоятельно, — весьма неплохо. Отдельные погрешности вполне устранимы. Этим и следует нам заняться до прихода Ивана Никаноровича.
Сергей приготовился слушать с жадной пытливостью. Но уже через несколько минут, как и в прошлый раз, почувствовал — что-то мешает.
Соображения мастера были четкими. Внутри работы он умел отбрасывать всякую рисовку. И все же была какая-то помеха. Сергей попробовал ее перешагнуть, думать о зрелище, только о нем. Это удалось, но тогда-то и открылось неожиданное.
В минуты большого напряжения все становится необычайно зримым. Сергей увидел зрелище не как замысел, а как уже осуществленную постановку. Однако она была не одна. Сергей увидел две постановки — свою и мастера. И увидел: эти постановки не смыкаются — наоборот, разворачиваются враждебно одна другой.
— Валентин Георгиевич, но ведь это совсем не то!
— Позвольте... О чем вы говорите?
— Я не могу согласиться!.. В моей работе могут быть погрешности, но то, что вы предлагаете...
— Например?
— Я уже говорил, что эпизод «Клятва боевому знамени» считаю одним из важнейших. Как можно отказаться от этого яркого, проникнутого патриотизмом эпизода?
— И это все?
— Нет!.. Не могу согласиться и с тем, как вы трактуете предыдущую сцену. Рабочие отражают воздушное нападение. Что здесь главное? По-моему — единство, бесстрашие советских людей. Когда же я слушаю ваши поправки... Можно подумать, для вас важнее — пиротехника, световые эффекты. Можно ли заслонять людей вихрями огня, превращать в безличные силуэты?.. Ведь главное — не огонь, а люди, побеждающие огонь!
Мастер повременил с ответом. Открыл и закрыл, переложил на другой край стола записную книжку. Поднес к глазам остро отточенный карандаш.
— Не припомню, кто сказал: молодости свойственно заблуждаться... Я бы иначе сказал: не заблуждаться, а увлекаться. Это законно. На то и молодость. Не надо только впадать в аскетизм. Мы слишком богаты, чтобы ограничивать свои возможности.
— Но разве наше богатство существует само по себе?
— Сережа, не забывайте специфику зрелища. Будем щедры!
Он встал и, подойдя к Сергею, опустил руку ему на плечо:
— Немного доверия. Вы в самом начале пути, а я...
При других обстоятельствах этого было бы достаточно. Голос мастера звучал подкупающе. Но Сергей все еще шел по площади Революции, все еще слышал голос Зои...
— Знаете, Валентин Георгиевич, о чем я думаю?.. Соберутся тысячи людей. Перед ними развернется зрелище. Потом они разойдутся по домам, вернутся к своему труду, к повседневным заботам... Мне хотелось бы пойти вместе с ними, прислушаться к их мыслям, разговорам!
— Понимаю, Сережа. Не улавливаю только, какое имеет это отношение к нашей работе?
Вопрос был задан все с той же ласковой снисходительностью, но сейчас она показалась Сергею умышленной. Он подумал, что мастер прикрывается ею, чтобы избежать прямого разговора.
— Это имеет непосредственное отношение. То, что вы предлагаете, Валентин Георгиевич, — это красочно, тешит глаз. Но разве мы не обязаны думать о том, что унесут от нас люди в свою дальнейшую жизнь?
— Я не любитель прописных истин, — вздохнул мастер.
— Но ведь они существуют, независимо от того, любите вы их или нет.
