И ночью, под одеялом, не могла согреться. Темнота, замирающий капельный стук... Но тем громче в ушах Александры звучали слова, сказанные Васей. Какие черствые, эгоистические сказал он слова!
— Но ведь я его воспитала. Мой сын. Значит, моя вина. В чем же моя вина?.. Разве мало я видела в прошлой жизни приниженных спин, пугливых глаз? Разве не была права, когда захотела, чтобы мой сын ничего не взял от прошлого?.. Да, я хотела, чтобы он вырос сильным и смелым, честным и прямым. Но не за счет любви, теплоты, умения разглядеть и понять человека!
И тут Александра перебила себя:
— Нет, я не смею оправдываться! Мальчик должен был узнать обо всем — как жил его отец, как мы с Никодимом начинали жизнь... А я оберегала сына от всех воспоминаний. Не потому ли вырос черствым?
Всю ночь, думая об этом, Александра повторяла: «Моя вина!» Но легче от этого не становилось, и Александре казалось, что снова, как в один из дней молодости, она стоит на мосту, вглядываясь в черную, притягивающую воду...
Утром, услыхав, что брат поднялся, сказала:
— Я не сплю, Никодим.
— А как чувствуешь себя, Сашенька?
— Лучше. Гораздо лучше.
Никодим Николаевич ушел на кухню, а Александра начала одеваться. Для этого пришлось собрать все силы: малейшее движение отдавало в голову, руки не повиновались. И все же оделась, сделала несколько нетвердых шагов, пошла умываться. Однако едва вышла из комнаты, как поняла — нет больше сил. Вернулась.
Все в это утро стоило удесятеренных усилий: сидеть за столом, разливать чай, разговаривать с братом... Ей казалось — станет легче, если побудет одна.
— Ты не мог бы, Никодим, и сегодня присмотреть за ребятами? Нет, я совершенно здорова, но хочу написать несколько писем.
Когда он ушел, не раздеваясь упала на кровать. Тотчас все сделалось вокруг зыбким, раскачивающимся. Успела подумать: точно качели... Сразу затем вернулся Никодим. «Как быстро!» — не то подумала, не то вслух произнесла Александра (а он отсутствовал больше трех часов).
Удивилась перепуганному его лицу, попыталась улыбнуться. Не смогла. Это был жар, и даже Никодим виделся сквозь безостановочное мелькание качелей.
Он вскрикнул, кинулся из комнаты. Дальнейшее пошло рывками: позвал соседку... посадил около Александры... бежал по улице... вбежал в поликлинику...
— Спокойнее, гражданин, спокойнее! — приговаривала дородная женщина за окошечком регистратуры. — Фамилия? Сколько лет? Адрес? Со двора или с улицы?..
Женшина заполняла лечебную карточку. Все время мешал волосок на конце пера.
— Цецилия Романовна, — обратилась наконец женщина к соседней регистраторше. — Мне попалось худое перо. Я не могу писать худым пером. Нет ли у вас хорошего пера?
Никодиму Николаевичу хотелось затопать ногами.
Доктор пришел через полтора часа (неизвестно, чем заполнилось время до его прихода). Никодим Николаевич стоял в коридоре возле дверей. Он напряженно прислушивался к тому, что делалось в комнате. Соседи мешали своими сочувственными расспросами.
Вышел доктор:
— Вы муж больной? Брат?.. (Никодиму Николаевичу показалось, что, говоря «больная», доктор потворствует болезни.) Заболевание серьезное. Двусторонний воспалительный процесс легких. Однако при больничном режиме...
Он выписал направление в больницу:
— Свяжитесь с бюро госпитализации, вызовите санитарный транспорт.
Никодиму Николаевичу хотелось кинуться вслед за доктором, потребовать других, успокоительных слов.
В этом состоянии его и застал Веденин.
...Александра лежала, плотно закрыв глаза. Запекшиеся губы. Одеяло — такое плоское, точно под ним не было тела. Соседка меняла компресс, от виска к заострившемуся подбородку стекала струйка воды.
— Не будем медлить, — сказал Веденин. — Где направление в больницу?
— В больницу? — отшатнулся Никодим Николаевич.
Откуда шел этот страх? Не с тех ли далеких времен, когда вместе с сестрой он жил под чердаком огромного доходного дома, набитого бедным петербургским людом. Страшные были тогда слова: богадельня, приют, Обуховка, вспомоществование... Нищета, беззащитность, унизительность грошовых подачек скрывались за этими словами.
Веденин отозвал соседку:
— Побудьте еще немного около больной. Я скоро вернусь.
Из уличного автомата позвонил жене:
— Нина?.. Нет, я не в союзе. Только что заходил к Никодиму Николаевичу. У него тяжело заболела сестра. Ты не могла бы приехать?
Встретил Нину Павловну на трамвайной остановке.
— Может быть, тебе, Ниночка, удастся уговорить Никодима Николаевича. У него непреодолимый страх перед больницей.
— Не волнуйся. Я сделаю все, что нужно.
Вошла и сразу уверенно начала распоряжаться. Не разрешила Веденину входить в комнату. Отослала и Никодима Николаевича. О чем-то тихо договаривалась с соседкой.
— Я хочу, Костя, пригласить Ипатьева. Помнишь, Зою лечил. Он поблизости живет.
Соседка вызвалась отнести записку.
— А я чем могу быть полезен? — спросил Веденин.
— Пока ничего не нужно. У тебя есть деньги?
Он отдал все деньги, какие имел при себе.
— Пока ничего не нужно, — повторила Нина Павловна. — Иди, Костя, иди!
