Эти слова вырвались почти грубо. Улыбка исчезла с лица мастера. Теперь он смотрел на Сергея с холодной, выжидающей пристальностью.
— То, что вы предлагаете, Валентин Георгиевич, — это не исправление отдельных погрешностей. Разве, если так переработать зрелище, оно не превратится в мгновенный, бесследный фейерверк?
Но и задав этот вопрос, Сергей не мог остановиться:
— Как же вас может не интересовать дальнейшая судьба зрелища?.. Вы говорите о богатстве? Да, мы богаты. Но я не хочу превратиться в скупого рыцаря. Что стоит наше богатство, если мы не превратим его в реальные ценности жизни?
И добавил:
— Вчера, после репетиции, я беседовал с кружковцами. Один из них хорошо сказал: «Жизнь сейчас такая, что стыдно в штучки-дрючки играть!»
Очень внимательно слушал мастер. Он умел собой владеть, только глаза не повиновались. Сергей заметил, как менялась пристальность этих слегка прищуренных лаз — промелькнули и досада, и раздражение, и как будто даже злоба.
— Это больше чем откровенность, — сказал он наконец.
Нотка угрозы прозвучала в этой фразе. Сергей уловил эту нотку, но не захотел отступить.
— Я должен высказать свое мнение и об эскизах Ивана Никаноровича. Я знаю — вам они нравятся. А мне...
Именно в этот момент, словно актер, дожидавшийся за кулисами своего выхода, постучал и вошел Ракитин.
— Кажется, я не запоздал?
— Вы пришли во-время, — ответил, здороваясь, мастер. — Во-время, чтобы защищаться. Мой юный сопостановщик только что начал обвинительную речь против ваших эскизов.
— Обвинительная речь? (Ракитин, казалось, принял это как шутку). В таком случае спешу предъявить вещественные доказательства.
И вынул из портфеля эскизы:
— Прошу. Окончательный вариант.
Сергей взглянул на эскизы. Своей завершенностью они значительно отличались от тех, которые Ракитин показывал при первой встрече.
— Что же вы замолкли, Сережа? — негромко, но все с той же угрозой сказал мастер. — Продолжайте. Мы вас слушаем.
— Да, я скажу!.. Чем больше смотрю на эскизы, тем яснее вижу их изъян. Что общего имеют эти отвлеченно-яркие плоскости с реальностью советского индустриального пейзажа? Разве придуманная нарядность способна передать колорит нашей земли, атмосферу нашего времени?
Ракитин приподнялся, но прежде чем успел что-либо возразить, мастер поднял руку:
— Следует ли дальше продолжать? Сколько звонких фраз и — не взыщите, Сережа, — дешевой демагогии. Иван Никанорович застал лишь конец нашего разговора, но и этого достаточно, чтобы я принес извинения.
— Что вы, Валентин Г еоргиевич! — возразил Ракитин. — Вы ни при чем!
— Учитель отвечает за ученика.
— Такое уж время, — усмехнулся Ракитин. — Сегодня мне пришлось столкнуться с этой нетерпимостью и у нас в союзе. Стоило мне высказать свой взгляд по одному вопросу — чуть ли не к стенке поставили.
Мастер сочувственно наклонил голову. Затем, снова сев за стол, придвинул к себе записи:
— Роль диктатора меня не прельщает. Но спрашивать будут прежде всего с меня... Продолжим работу.
Снова безупречно ровный ход соображений, снова быстрые пометки остро отточенного карандаша.
— Кстати, — обратился мастер через некоторое время к Сергею. — Подумаем еще раз относительно того эпизода, который я намеревался исключить. Я вовсе не сторонник скороспелых решений, и если мы сообща найдем возможность...
Ракитин откликнулся на эти слова, как на тайный сигнал:
— Разумеется, и я готов прислушаться ко всем замечаниям. Не сомневаюсь, мы достигнем полного согласия!..
...Возвращаясь от мастера, Сергей снова идет через площадь Революции. Она все та же, но Сергей сейчас другой. Двумя словами можно определить его состояние: очень трудно.
Трудно, потому что чувствует — разногласия с мастером только еще начинаются. Что с того, что Валентин Георгиевич пошел на уступку? Разве может эта уступка устранить обнаружившийся разлад?
Сергей продолжает думать о мастере. Да, он умеет пользоваться всевозможными ссылками на театральное наследие, специфику жанра и тому подобное. Он знает театр, но обращает эти знания во вред театру.
И тогда, все замыкая, к Сергею приходит главная мысль: честность в искусстве — это не только честность непосредственно своего труда, но и обязательная борьба со всеми подлогами и обманами. Борьба тем более жестокая, что в глубинах искусства они укрываются коварнее, чем где-либо.
Трудно. Сергей чувствует, как его покидает беспечность. Трудно. Надо собрать всю решимость, всю убежденность, стать зорким борцом, владеющим всеми знаниями.
Трудно. Очень трудно. Но так идет возмужание.
Вечером, после ухода Нины Павловны, Александра почувствовала себя еще хуже. Все сильнее становился озноб. Надвигалось безразличие.
— Что с тобой, Сашенька? Вид у тебя нехороший.
— Ничего особенного. Побаливает голова.
Вася вскоре ушел (Александра не стала его задерживать). Когда же хлынул дождь и Никодим Николаевич встревоженно стал гадать, успел ли Вася во-время добраться до Дома туриста, ей сделалось еще тяжелее.
— Как же ты, Сашенька, пойдешь по такому дождю? Оставайся ночевать.
Позволила себя уговорить. Удачно, что дождь. Не в силах была бы двинуться.
