— Почему вы спрашиваете об этом, Павел Семенович?
— Потому что... Однако стоит ли нам меняться ролями?
Шутливая по интонации, эта фраза была произнесена без улыбки, и Веденин понял — Бугров ждет ответа на свои вопросы.
— Тогда, в Москве, я должен был сказать, Павел Семенович, другое... Должен был сказать, что уже не первый год испытываю неудовлетворенность. Что все отчетливее сознаю ограниченность, бедность своей работы... Вот в этом я и признался, при первой же встрече, Владимиру Николаевичу. Признался, что дальше не могу работать над «Сталелитейным цехом». Не могу, не желаю заниматься плоским иллюстрированием. Не желаю обманывать ни себя, ни других! Разве художник не обязан сам себе быть строжайшим судьей?
— А картина для крутоярского музея? Разве вы отказываетесь и от этой картины?
— Нет! От этой картины не откажусь!
Бугров кивнул, словно окончательно в чем-то удостоверившись:
— Слушаю я вас, Константин Петрович... Не имею оснований не верить. И все же... И все же такое у меня впечатление, что самый трудный ваш час позади.
Веденин опровергающе поднял руку, но Бугров настойчиво повторил:
— Позади!.. И еще... Вы считаете предыдущие свои полотна неудачными? С этим не могу согласиться!
— Жизнь требует большего, чем я давал!
— Правильно. С каждым днем требует большего. С каждым днем возрастает наша ответственность!
Словно отбрасывая обычную сдержанность, Бугров порывисто поднялся, заслонил собой окно, вечерние огни за окном.
— Верно, Константин Петрович! Плох художник, который не умеет быть строжайшим критиком своего труда. Но может ли художник, оценивая свой труд, пройти мимо мнения тех, для кого работает?.. А ведь народ принял ваши полотна. Принял, полюбил!.. Как бы эти полотна ни казались вам сейчас неполноценными, в них всегда присутствовало главное — неразрывность с жизнью.
— Неразрывность?.. Этого мало!
— Да, сегодня этого мало!
Шагнув к Веденину, Бугров понизил голос, и тем отчетливее проступило горячее чувство:
— Не так давно товарищ Сталин беседовал с группой советских писателей. И подчеркнул, кем должны стать наши писатели... Инженерами человеческих душ!.. Какое доверие в этом, какая вера в силу нашего искусства!.. Не только поэтической образностью прекрасны эти слова. В них новое понимание искусства. Понимание искусства как огромной общественной силы, помогающей человеку раскрывать и утверждать лучшие свои черты, движущей вперед человеческое сознание... Труднейшая и прекраснейшая задача поставлена перед всеми нами!
— Но именно потому, глядя на свои полотна... — начал Веденин.
И оборвал слова, почувствовав вдруг, насколько они беднее того, что надо сказать.
— Вы правы, Павел Семенович, — самый трудный мой час позади. Это не означает, что мне стало легче. Но все равно, я прикован к новой работе. Я еще не нашел тот образ, который мне необходим. Но знаю — он рядом... Я должен его найти... Я найду...
Веденин вскочил. Беспокойной, ищущей горячностью дышали его движения.
— Инженеры человеческих душ!.. Но чтобы стать такими инженерами — какие души мы сами, художники, должны иметь? Какие цельные, устремленные души! Какие души и какие сердца!
И повторил, вслушиваясь в звучание каждого слова:
— Инженеры человеческих душ!.. Да, в этих словах великое доверие!
— Товарищ Сталин очень внимательно, очень заботливо следит за жизнью нашего искусства, — ответил Бугров. — До прихода в союз я работал в аппарате Центрального Комитета. Сколько раз нам, работникам аппарата, приходилось убеждаться, что при всей своей гигантской работе товарищ Сталин лучше и полнее нас знаком с новыми произведениями писателей, композиторов, живописцев... Ни один успех советских художников не проходит мимо его внимания.
Веденин задумчиво остановился у окна. Вечерние огни скользили на оконных стеклах. День завершался, и сейчас Веденин не мог не вспомнить всего, чем наполнен был этот день.
Снова вспомнил и утренний приход Семена Тихомирова, и ту радость, которую вызвали его рисунки. Вспомнил работы учеников Голованова, столкновение с Ракитиным. Вспомнил жену, склонившуюся над Александрой... Многое вошло в этот день: светлое, темное, хорошее, тревожное... Но припомнив все это, Веденин понял, что не этим заканчивается день.
День заканчивался строгим и чистым образом человека, который идет впереди, прокладывая дорогу. И этот человек — самый честный, самый сильный, самый преданный жизни — с ним, с Ведениным, как и с каждым трудовым человеком, разделяет и сложность творчества и радость созидания.
— Я хотел бы очень крепко пожать руку Иосифа Виссарионовича, — сказал Веденин.
И вернулся, помолчав, к прерванному разговору:
— Да, самый трудный час позади. Следующий раз мы встретимся, Павел Семенович, в мастерской. Встретимся перед мольбертом, перед новой моей работой!
Письмо Симахина:
«Здравствуй, Костя! Я обещал тебе подробное письмо. Не удивляйся, что это письмо тебе принесет человек, который, казалось бы, причинил мне недавно большую боль.
