Конкурса в Академию художеств не выдержал. При поддержке сестры (родители к этому времени умерли) учился живописи частным образом. Но упорное трудолюбие, безупречное старание не могли заменить талант. Он стал неплохим исполнителем: грамотно копировал, знал рецептуру красок, способы грунтовки... Но и только. Была великая приверженность искусству, но отсутствовал внутренний огонь, зажигающий сердца, волнующий умы. Он бы погиб, если бы знал зависть. Но зависти он не знал.
Вот почему и сейчас, вспомнив, что идет на выставку, Никодим Николаевич забыл все невзгоды. Он вышел на набережную. Перед ним открылась Нева.
По временам на ее ширь с разбегу опускался ветер, — рождались волны, плескались о гранитные спуски. Нева казалась молодой рекой, только что влившейся в каменное русло.
На мгновение Никодим Николаевич остановился перед университетом: он любил это старинное здание, воздвигнутое для петровских коллегий. Затем, идя дальше, кинул любовный взгляд на белоколонный портик Академии наук, на восьмигранную башню Кунсткамеры. Все в этот день радовало его и волновало, как будто впервые шел по городу. И вот наконец, венчая округлый выступ острова, поднялись ростральные колонны...
— Ах, сестра, и ты зовешь меня покинуть это?..
Но особенную растроганность испытал Никодим Николаевич, когда, перейдя мост, поровнялся с Садом трудящихся.
Весна в этом году была поздней. Еще в середине мая деревья стояли хмурые, оголенные. Но достаточно было двух теплых дней, ласкового дождя, прошелестевшего ночью над городом, как все зазеленело со сказочной быстротой. И вот уже прутик с младенчески-нежными листиками просунулся сквозь решетку сада. Никодим Николаевич не мог не остановиться, не притронуться к этим первым листочкам...
Так добрался до Исаакиевской площади, пересек ее и вошел в подъезд углового особняка.
Здесь, под сводом вестибюля, чувство приподнятости достигло предельной силы. Купив билет, Никодим Николаевич благоговейно поднялся по закругленным маршам лестницы.
В первом выставочном зале, освещенном узким окном, было темновато. Именно этому Никодим Николаевич приписал неясность работ (ворчливый шепот сторожихи в углу: «Смотри, не смотри — толк один» — не коснулся его слуха).
На холстах и картонах преобладали пятна различных тонов. Иногда эти пятна отдаленно напоминали контуры человеческих тел либо предметов, знакомых в быту. Однако пятна растекались, набегали друг на друга.
— Потом разберусь, — решил Никодим Николаевич и прошел в соседний зал. Но здесь обычно бескровные его щеки лихорадочно вспыхнули.
По стенам были развешены рамы, но на этом и кончалось сходство с тем, что Никодим Николаевич привык считать живописью.
Он увидел черный квадрат идеально правильной формы — черный квадрат на белом фоне. Увидел и другие изображения: всевозможные комбинации прямоугольников, треугольников, кругов. Это походило на технические чертежи... Невольно отступив в сторону, Никодим Николаевич чуть не свалил подставку: на ней возвышалось гипсовое сооружение, так же скомпанованное из отвлеченных фигур и плоскостей.
— Супрематизм, — догадался Никодим Николаевич. Он имел общее представление об этом новейшем течении, но считал его «сумасшедшим бредом» и потому поразился, как смогла проникнуть на выставку такая бездушная геометрия.
Скорее отсюда! Скорее к настоящей живописи!
Однако попытка спасения превратилась в катастрофу. В третьем зале, прямо против входа, висел огромный холст, испещренный рыжими и багровыми мазками. К плоскости этого холста были прикреплены ножка венского стула, велосипедное колесо, куски изогнутой жести...
Никодим Николаевич даже не попытался прочесть под этим, что это означает. Инстинктивно кинулся к окну.
Садик посреди величавой площади зеленел. По дорожкам, играя в пятнашки, бежали дети. На скамейках сидели и переговаривались матери. Садовник развернул шланг, и над клумбами сверкнула струя воды...
Это был обыкновеннейший кусочек жизни, но Никодиму Николаевичу он показался сейчас драгоценным. Как хороша настоящая жизнь!
Позади послышались тяжелые шаги. Шла экскурсия, группа красноармейцев. Они остановились посреди зала, и костистый человек с галстуком бабочкой и узеньким шарфом, петлей перекинутым поверх пиджака, начал давать объяснения. Он мастерски делал вид, будто не слышит откровенных смешков красноармейцев.
— Мы, работники левого фронта искусств, — угловато жестикулировал человек, — мы объединены одним стремлением — изнутри раскрыть революционный космос, воплотить его в новых формах, новыми средствами. Мистерией красок, таинством живописных знаков — вот чем должно стать искусство пролетариата!
— Все ли понятно, товарищи? — спрашивал он по временам, и тогда проглядывало заискивание.
Впрочем, не давая времени задать вопросы, он тут же продолжал:
— Обратите внимание!.. Это полотно (оно называется «Вселенская буря») сработано художником Петром Векслером. Примечательна биография художника. Воспитанник Академии художеств, он порвал с традициями оскудевшего реализма, стал в ряды борцов за подлинное искусство Коммуны!
