— Это-то и вызвало страсти. Многим нашим художникам подобный факт показался не только неожиданным, но и криминальным. Что меня касается... — рука Бездорфа обняла Веденина. — Лично я счел возможным стать на вашу защиту. Поскольку не все еще зрители созрели для восприятия нового, передового искусства...
Неизвестно, чем закончилась бы эта тирада, — Веденину остро захотелось скинуть нагловатую руку Бездорфа. Но вдруг она сама сорвалась.
Маленький человек бежал, размахивая руками. Растолкав красноармейцев, схватил Векслера за рукав.
— Прекратите!.. Прекратите издевательство!..
Его сейчас же увели.
Векслер принужден был откашляться, прежде чем продолжил свои объяснения. Ракитин улыбнулся с деликатностью гостя, старающегося не замечать скандала в доме хозяев, а Роберт Каэтанович, приобретя прежний апломб, уже хотел устремиться дальше:
— Позвольте теперь показать вам совершенно феноменальное!
Но Веденин круто остановился:
— Благодарю. Не знаю, как Иван Никанорович, а я... Боюсь, и меня смогут вывести ваши распорядители. Лучше сам заблаговременно уйду.
Вышли на площадь. Нина Павловна взглянула на мужа: левая бровь подергивалась — верный признак раздражения. Однако, сделав несколько шагов вперед, Веденин отрывисто рассмеялся:
— Экие разбойники!
— Я согласна, Костя. Но не слишком ли ты резко...
— Резко? Этих фокусников гнать надо помелом!
— А Петр Аркадьевич? Какое ужасное полотно!.. Кстати, ты не поздоровался?
— Не мог себя заставить. До какого падения надо дойти, чтобы тебя прославляли Бездорфы!
Глубоко вдохнул ветреный воздух и предложил (шли мимо садика): «Не отдохнуть ли?»
Едва завернули на дорожку, как Нина Павловна сжала мужу локоть: так делала, когда хотела привлечь его внимание.
На скамейке сидел маленький человек. Он покачивался из стороны в сторону, ладони закрывали лицо. Перед ним на нетвердых ножках стояло дитя. Дитя стучало песочной лопаточкой по колену человека. Колено подпрыгивало, но лицо оставалось закрытым.
— Это же он, — шепнула Нина Павловна, и Веденин узнал недавнего бунтовщика.
Мгновение поколебавшись, подошел, сел рядом (Нина Павловна тем временем вернула дитя мамаше).
— Молодой человек, — начал Веденин (почему-то ему казалось, что сейчас откроется очень юное, наивное лицо). — Молодой человек, я разделяю ваши чувства, но стоит ли так расстраиваться?
Тогда наконец ладони соскользнули, и Веденин увидел лицо, тронутое морщинами, и вздрагивающие губы, и глаза, полные слез.
— Как они смеют! — тихо сказал Никодим Николаевич. — Как смеют!.. Ведь еще жив Репин!
— Вы правы, — кивнул Веденин. — Я присутствовал при вашем... протесте. Не слишком рационально, но правильно!
И тростью начертил на песке размашистое «Правильно».
Только тут Никодим Николаевич разглядел неожиданного собеседника — высокого, худощавого, с лицом, освещенным строгой энергией. Спутница его, полная, приветливо улыбающаяся, присела с другой стороны. Она погладила Никодима Николаевича по плечу, и это помогло: дрожь прекратилась.
— Мы сами чуть не оказались с мужем в таком же, как вы, положении. Правда, Костя?
— Все хорошо, что хорошо кончается, — сказал Веденин. — Впрочем, что называть концом? Надеюсь дожить до того времени, когда сам народ скажет: «Прекратите лгать!» — И протянул руку: — Будем знакомы.
Он назвал себя, и Никодим Николаевич чуть не привскочил на скамейке. Так вот почему лицо собеседника сразу показалось ему таким знакомым.
— Веденин? Константин Петрович Веденин?.. Боже мой! Я же вас знаю, прекрасно знаю!
...Дети играли в пятнашки, потом в горелки. Ветер прибегал с Невы и снова убегал на речной дозор. Расплавленным золотом горел купол Исаакия.
Долгой была первая беседа. Долгой, полной откровенности. И все поведал Никодим Николаевич — все горести, все неудачи. Даже письмо сестры показал.
— Запишите наш адрес, — поднялся наконец Веденин. — Запишите и приходите обязательно.
А подходя к дому, задумчиво сказал:
— Хорошо помянул он Илью Ефимовича!
— Репина?
— Да.
Никодим Николаевич долго еще сидел на скамейке. Перед ним на дорожке было написано «Правильно». Прохожий чуть не наступил на эту надпись. Яростно преградил ему дорогу Никодим Николаевич. Он понял потом: не унести с собой надпись. Сам, нагнувшись, бережно сровнял песок и двинулся назад, на Васильевский остров.
Шел по бульвару Профсоюзов. Мальчишки крикливо торговали ирисом. Моряки из расположенного рядом экипажа прогуливались с девушками, пленяя их отменной выправкой. Клейкий запах молодой листвы плыл над бульваром, и, казалось, ветер заботливо расправляет каждый листик.
Зашел ли бы Никодим Николаевич к Веденину? Вряд ли. Не решился бы. Но спустя неделю, покупая в Гостином дворе кисти, столкнулся с Ниной Павловной (с ней была Зоя; девочка грызла вафлю).
— Как удачно! — обрадовалась Нина Павловна. — Почему не приходите? Только вчера вспоминали вас. Константин Петрович недавно закончил новую картину. Он хотел переговорить с вами относительно копии с этого полотна. И вообще вы не должны исчезать. Идемте, сейчас же идемте! Зоя, перестань сосать пальцы!
Затаив дыхание, Никодим Николаевич вошел в мастерскую.
