— Конечно. Здесь мне нравится, но я люблю ездить. А потом это ведь первый раз, когда отец зовет меня... Именно меня!
Несколько минут шагала молча, задумчиво опустив голову:
— Как странно! Сейчас я подумала, что мы с отцом ужасно мало знакомы. Как бы вам объяснить?.. Он хороший, но как будто живет отдельно — в мастерской. А к нам только приходит.
— Зоечка, что вы говорите!
— Ну да. Иногда мне жаль маму.
Это был предзакатный час, и нежно-мягкий свет розовел на соснах. Высоко на дереве прощебетала птица. Зоя остановилась, откинула голову, вся, как струнка, потянулась вверх. Опять простодушно и доверчиво прощебетала птица. Зоя продолжала неподвижно стоять, закинув руки за голову, точно понимая, что говорит птичий голос...
Но вернулись на дачу — потребовала, чтобы Никодим Николаевич нарисовал «портрет» собаки, невзрачной дворняжки. Собака была покладистая, покорно сидела, отмахиваясь хвостом от мух. Можно было подумать, ей нравится позировать.
Когда же наступил вечер и Зоя убежала к соседям, а Нина Павловна занялась хозяйством, — Никодим Николаевич вышел за калитку.
Расходились по дворам медлительные и круглобокие, нагулявшиеся за день коровы. Проехал воз, шурша сеном, свисающим до земли. Вслед велосипедистам тявкали собаки — нехотя, сквозь зевоту. Зажигались первые огоньки...
Однако эта умиротворенность не могла успокоить Никодима Николаевича. Вернувшись в садик, он упорно начал ходить взад-вперед по дорожке.
«Нет, не так я поступил. Вместо того чтобы соглашаться на поездку, я должен был в упор спросить Константина Петровича — что происходит?.. И действительно, что означает эта телеграмма?»
— Никодим Николаевич, — послышался голос Нины Павловны. — Где вы?
— Я здесь. Прогуливаюсь.
Сели на скамейку.
— Я тоже буду откровенной, — негромко начала Нина Павловна. — Это время мне было тяжело. Мне начинало даже казаться, что Константин Петрович забыл нас, что семья ему стала в тягость... Что только не приходит в голову!
Тихо было вокруг. Засыпала дачная местность.
— Вы поедете с нами, Нина Павловна?
— Да, я хотела ехать. Но ведь Константин Петрович вызывает Зою — не меня. А потом...
Нина Павловна помолчала и вдруг улыбнулась:
— Не обижайтесь, дорогой. Я не хочу сказать, что вы преувеличиваете. Но вы же такой впечатлительный. А Константин Петрович... Помню, я в него поверила с первой же нашей встречи. И сегодня, несмотря ни на что, так же твердо верю. Он должен добиться своего!
Никодим Николаевич обернулся. Не было больше стареющей женщины. Голос Нины Павловны звучал молодо, уверенно.
— Не обижайтесь. Пусть Зоя пока одна поедет.
...Рано утром началась суетня.
— Мама, зачем бутерброды? Мы же будем в городе через два часа.
Завтракали наспех, а когда вышли на шоссе, Зоя приказала:
— Возьмите меня под руку, Никодим Николаевич. Как бы не опоздать.
На станционной платформе было оживленно. Заметив, что многие поглядывают на Зою, Никодим Николаевич горделиво приосанился.
Вскоре донесся тоненький гудок.
В то утро, когда Никодим Николаевич отправился на дачу, Веденин начал свой день как обычно: работой или, вернее, принуждением к работе.
Войдя в мастерскую, подумал: «Может быть, теперь, когда я остался наедине, мне станет легче?» Нет, ничего не изменилось. Работа попрежнему сопротивлялась, все так же отталкивала от себя.
В это утро, спустя столько лет, опять возник Роберт Каэтанович Бездорф.
Не смущаясь ранним часом, он позвонил и осведомился, дома ли Константин Петрович. Маша сказала: «Уехали на дачу» и захлопнула дверь. Бездорф обескураженно приподнял плечи.
Он уже собирался вниз, но заметил край открытки, высовывающейся из почтового ящика на дверях квартиры. Предприимчивость никогда не оставляла Бездорфа. Настороженный взгляд по сторонам, быстрое, кошачье движение... Открытка оказалась у него в руках. Он прочел ее внизу, в подъезде, и, сразу повеселев, прищелкнул пальцами.
Открытка была от Нины Павловны: «...Помня твое желание, я не приезжаю в город. Но неужели у тебя самого нет потребности поделиться своей жизнью, работой? Неужели не можешь позволить себе хоть малую передышку?»
— Так-так! — улыбнулся Бездорф, опуская открытку в карман. — Так-так! Запасемся терпением!
Вышел на площадь. Она пробуждалась. Дворники подметали мостовую. Им на смену, озабоченно урча, ехала поливочная машина: из-под крыльев машины сверкающими веерами лилась вода, а над ней дрожала мгновенная радуга... Бездорф стоял на мостовой, зорко карауля окна во втором этаже.
Поливочная машина забрызгала ему ноги. Дворник крикнул, проходя: «Посторонись». Бездорф продолжал дежурить. И он дождался своего.
Стоило Веденину близко подойти к окну, как услыхал громкий зов:
— Константин... Константин Петрович!
Человек на мостовой размахивал шляпой, сверху его фигура казалась коротконогой и сплющенной.
— Константин Петрович! Это я... я... Бездорф! Разрешите к вам на минуту!
Веденин усмехнулся. В интонациях Роберта Каэтановича что-то напоминало уже позабытые возгласы дворовых скупщиков: «Халат-халат!»
— Разрешите зайти!.. Имею небольшое дело!..
