— Еще во время войны, в эвакуации в Красноярске. Мой дядя, директор асфальтобетонного завода, человек, далекий от всякой поэзии, прислал нам книжку стихов Ольги Берггольц. Я был потрясен ими. Через военные годы я пронес два имени — Берггольц и Эренбург. Потом я лично знал и Ольгу Федоровну, и Илью Григорьевича. Вообще, вокруг меня всегда были блокадники и люди, связанные с войной, я буквально пропитался этой темой.
— Как рождалась книга?
— Знаете, я ведь первым пришел в архивы Ленинградского радио, увидел оригиналы передач 1941 года — написанные от руки, с вклеенными газетными вырезками… Это было потрясением. Однако тогда этим никто не хотел заниматься — после двух волн репрессий против работников Ленинградского радио.
— О каких двух волнах идет речь?
— Первая была в 1943 году, вторая — в 1949-м, во время кампании против «космополитов».
— Об этом тоже написано в вашей книге?
— Да, но эта глава не вошла в первые два издания — 1975 и 1980 годов. Эта книга вообще тяжело проходила через многочисленные инстанции, было целых пять внутренних рецензий! Главные претензии рецензентов из числа партийных работников заключались в том, что недостаточно освещена «руководящая роль КПСС», упомянуты фамилии репрессированных руководителей и сотрудников радио, мало написано о политвещании. На это я отвечал, что во время блокады все, что шло в эфир — стихи, музыка, — было политвещанием, потому что поддерживало дух защитников города. Одним из них был нужен проникновенный голос Ольги Берггольц, другим — ораторский прием Всеволода Вишневского. Там были передачи, подобных которым на современном радио нет, например «Радиохроника» — уникальный сплав информации, заметок, интервью и стихов.
— Кроме «запретной главы», есть ли ещё дополнения в последнем издании 2005 года?
— Да, например, что лирический настрой блокадной поэзии Ольги Федоровны был вызван во многом её чувствами к будущему мужу — Георгию Макогоненко. В советское время меня держали за рукав, да и я сам себя держал, мол, её вели только патриотические, а не романтические чувства. Однако поэзия не агитка… Но в книге есть и эпизоды, диссонирующие с сегодняшними взглядами. Например, когда работники радио резко отзываются о президенте Финляндии Карле Маннергейме. Сейчас публикации об этом политическом деятеле выдержаны совсем в других тонах, но тогда он был главой враждебной армии, которая принимала участие в блокаде…
— Несомненно, радио было мощным информационным оружием в руках защитников города…
— Конечно, хотя бы знаменитый метроном, из-за которого радио никогда не выключалось. У населения все приемники были изъяты, информация к нему шла только по проводам. В редакции приемники были, но, разумеется, обнародовалась отнюдь не вся информация, которая была у руководства радио, она дозировалась, часто намеренно искажалась, чтобы
ввести врага в заблуждение. При этом цензуры было мало, люди сами понимали, что можно говорить, а что нельзя. Например, когда осенью 1942 года возникла опасность прорыва немцев, радио, конечно, ничего об этом не сказало, но выпустило в эфир несколько передач о тактике уличных боев…
— Можно сказать, радио было одним из узлов обороны?
— Фактически работники радио были на казарменном положении. Они жили в редакции. И часто умирали там…
— Как отнеслись к вашей книге оставшиеся в живых работники блокадного радио?
— Я с радостью слышал отзывы, что для них выход книги был событием. Между прочим, Ольга Берггольц купила на свои деньги 30 экземпляров издания 1975 года. Для меня самого «Голос Ленинграда» — знаковый труд, я написал много книг, но, когда я рассказываю про эту, всегда волнуюсь.
Блокадный метроном: сердце города
Биение сердца Града Святого Петра до сих пор иногда раздаётся на его улицах. А во время блокады горожане слышали его постоянно.
Мерным и спокойным был он в тихое время, и лихорадочно ускорялся в подвергаемых артобстрелу или бомбардировкам с воздуха районах. Метроном. В первые же месяцы блокады на улицах города было установлено 1500 громкоговорителей, передававших его стук.
Метроном стал не просто машиной для оповещения жителей о бомбёжках, он превратился в культурный феномен, и теперь слова «блокада» и «метроном» слиты навечно. Город жил, пока стучал метроном — горожане воспринимали это совершенно серьёзно. И как ни разу за всю блокаду не прекратило вещания питерское радио, так ни разу не прерывался передаваемый им стук метронома. И город выжил.
Раздвоение Галича