Кстати, может быть, первый вариант романа и сгорел потому, что в глазах автора не был достаточно глубок. Настолько глубок, как тот, что мы читаем теперь. По многим свидетельствам так оно и есть. Мы можем представить, как он воспринимался бы, открыв повесть Булгакова «Дьяволиада» — тоже о сатане, являющемся в раннем СССР в образе советского бюрократа. Интересная и мастерски написанная сатира, но имеющая значение лишь для своего времени. А вот «МиМ» — это навсегда.
И потому, возвращаясь к удивительному утверждению об огнеупорности рукописей, мы вынуждены с ним согласиться. Горит бумага и чернила на ней. Но не сгорает идеальный образ произведения, который носит в себе писатель. Вопрос, откуда он берет его — из самого себя, или извне и свыше, открыт. Но образ этот и правда, похоже, неуничтожим.
Другое дело, что он может уйти вместе с автором… туда, куда эти авторы в конце концов уходят, и не существовать для мира сего. Но с «МиМ» произошло иначе. Почему? Может быть, потому что писавший роман о дьяволе, обуреваемый темными мыслями и оккультными шатаниями сын православного богослова Михаил Афанасьевич Булгаков написал как-то на полях одного из листов своей рукописи:
«Помоги, Господи, написать роман».
В ночь с пятого на десятое…
Умер писатель Михаил Успенский. Умер во сне в ночь с пятницы на субботу. «В ночь с пятого на десятое» — так называется его незаслуженно забытая ранняя повесть, впервые опубликованная в альманахе «Енисей». И вторая из его вещей, прочитанная мной.
Для меня, диссидентствующего юнца, это было чудо — на сером фоне идеологизированной до идиотизма советской литературы вдруг произрос ядрёный сюрреализм, да ещё и берущий начало от Булгакова и обэриутов. Позже оказалось, что эти литературные корни вполне способны нести на себе роскошное древо иронического фэнтези, вечным памятником которого будет бессмертный Жихарь Успенского.
Я чувствую горе от этой утраты, но не могу понять, кем он был для меня. Учитель? Пожалуй — сначала. Но я никогда, наверное, не достигну этого синтеза виртуозности рассказа, сарказма, благородного безумия и скрытой печали, который и есть творческое наследие Михаила Успенского. Да, честно говоря, и не хотел бы, потому что для него этот болезненный мир был континуумом, в котором существовала его душа. Можно сказать, он сам всегда жил «в ночь с пятого на десятое». Там и умер…
Друг? Тоже слишком сильно сказано. Да, «заболев» Успенским заочно, я вдруг обнаружил, что работаю с ним бок о бок — через кабинет в здании огромного красноярского издательского комплекса, который (он сам это признал в разговоре) был прототипом инфернального дома из «Ночи». Я был помощником корректора издания краевого комитета КПСС «Красноярский рабочий», а он редактировал (то есть, в одиночку делал) приложение к этой газете с сюрреалистическим названием «„Красноярский рабочий“ на объектах агропрома»…
Да, было общение, разговоры — не всегда трезвые, время такое — в том числе, и о литературе. Но я был пописывающим в общую тетрадку стихи юношей, а он начал публиковаться, когда я под стол пешком ходил, писал потрясающую прозу, постоянно ездил в Ленинград к тоже любимому мной Виктору Конецкому. Я звал его Мишей, но знал, что он был, пожалуй, самым ярким представителем знаменитой «Красноярской стенки». Может быть, Олег Корабельников не хуже, но он оставил литературу, а слава его, в отличие от Мишиной, не перешагнула границ Красноярска.
Однако, кажется, и Миша испытывал ко мне некоторый интерес, особенно, когда началась «перестройка» и я получил местную известность как один из лидеров радикальных политических «неформалов». Потом я уехал в Питер, а Миша остался в Красноярске, но его романы уже читали и обсуждали по всей стране даже далёкие от фантастики люди. Он и не был «чистым» фантастом, а настоящим, большим писателем. Да я и не признаю это советское деление литераторов на писателей и фантастов — в любом жанре пишешь или хорошо, или плохо. Он писал великолепно. Всегда.
Но, как не случайно — я убеждён в этом — возникло наше знакомство, так и не случайно было прервано. Он довольно часто приезжал в Питер, но нам ни разу не удалось встретиться. То я лежал со сломанной ногой, то пришёл на вручение ему премии братьев Стругацких, а он сам на церемонию не явился… В переездах с квартиры на квартиру потерялся подписанный им сборник его рассказов в «Библиотечке „Огонька“. Только на фотографиях в интернете я видел, как он неуклонно толстеет, а глаза его становятся всё печальнее.