Грехопадение прародителя, событие весьма важное само по себе и по своим последствиям, для философского ума св. Григория Богослова, любившего углубляться в самую сущность окружающих явлений и искать всему причины и основания, должно было иметь особенное значение: в нем он находил причину и разгадку многих непонятных явлений в жизни как человека, так и вообще всего мира. Неудивительно поэтому, что Богослов останавливается на нем с таким глубоким и серьезным вниманием. Он рассматривает его со всеми предшествующими, сопутствующими и последовавшими за ним обстоятельствами. Основанием всех суждений его в данном случае служит библейское повествование, которое он понимает отчасти в прямом, историческом смысле, отчасти же в аллегорическом – таинственном. В силу этого его воззрение на прародительский грех, оставаясь в сущности библейским, в то же время получает особенный характер. «Создав человека по образу и подобию Своему, – так начинает св. Григорий свое повествование о грехопадении прародителей, – и почтив его свободой, чтобы добро принадлежало столько же избирающему его, сколько и вложившему его семена, Бог поселил его в раю – что бы ни значил последний,[1179] – поручив ему возделывание бессмертных растений – вероятно, Божественных мыслей (θείων ἐννοιῶν ἴσως), как простых, так и более совершенных, – поселил нагим по простоте и безыскусственности жизни, без всякого покрова и защиты, потому что таким надлежало быть первозданному. Дал и закон для упражнения свободы (ὕλην τῷ αὐτεξουσίῳ). Законом же была заповедь, определявшая, какими растениями ему можно пользоваться и какого растения не касаться. Последним было древо познания, насажденное в начале не злонамеренно и запрещенное не по зависти... напротив, древо хорошее для пользующихся им благовременно, по моему мнению, – замечает Богослов – древо это было созерцание (θεωρία), к которому безопасно приступать только людям опытным, но не хорошо для простых еще и неумеренных в своих пожеланиях, подобно тому, как и твердая пища вредна для слабых еще и требующих молока».[1180] Если под деревьями райскими св. Григорий разумел Божественные мысли, в созерцании которых должен был упражняться первозданный человек, и если заповедь Божия, данная человеку, состояла в запрещении ему касаться своим созерцанием одного из предметов Божественных, как недоступного для ума и превышающего человеческие силы, то отсюда понятно, как Богослов должен был представлять грехопадение первого человека. Последнее, по его усмотрению, состояло
Что же произошло от греха первого человека? Следствия грехопадения прародителя св. Григорий Богослов рассматривает в двояком отношении – в отношении к тем благам, которых он лишился сам и лишил своих потомков, и в отношении к тому злу и порче, какие произошли в природе человека вообще. «Вкусив преждевременно сладкого плода, – учит Богослов, – человек вышел из рая на землю, из которой был взят, и получил в удел жизнь многотрудную; а к драгоценному древу Бог приставил хранителем пламенеющую ревность (ζῆλον πυρόεντα), чтобы какой-нибудь Адам, подобно прежнему, не взошел в рай преждевременно... и не приблизился к древу жизни».[1182] Лишившись райской, или небесной, жизни, человек в то же время, по словам Назианзина, потерял и другие, еще более высокие и драгоценные блага – бессмертие и ближайшее общение с Богом. «Если бы мы, – говорит святой отец, – остались в своем первоначальном состоянии и сохранили заповедь, то сделались бы тем, чем не были, и после вкушения древа познания пришли бы к древу жизни. Чем же бы мы сделались? Мы были бы бессмертными и ближайшими к Богу» (ἀπαθανατιστέντες καὶ Θεῷ πλησιάσαντες).[1183]
