Баба Зина потом уверяла, что вмешался сам Господь, не позволив дитя́те погибнуть, но ясно было, что дело в изрядном жирке, который не позволил Коле уйти на дно, даже когда он нахлебался воды. А так же в отце, который вернулся действительно
Мультик закончился также внезапно, как и начался. Струна внутри снова натянулась и зазвенела, а Соня осознала, что сотворила нечто чудовищное. Она ждала, что её непременно захлестнет волна раскаяния, страха или стыда, но почему-то испытала только гордость за себя. Вся её жизнь виделась ей захватнической, кровопролитной войной. И если до сих пор она держала глухую оборону, то теперь сделала хоть что-то, пусть и безрезультатно, чтобы вернуть утраченные позиции.
Когда оба родственника пришли в норму, состоялся суровый семейный совет, на котором Соня со всей искренностью, которую могла изобразить, побожилась, что о швейных иголках не имеет никакого понятия, а Колю она просто хотела искупать, потому что он обкакался. Но отвлеклась. Всего на минутку!
Никто ей не поверил.
Мать, заливаясь слезами, таскала ее по психиатрам, бабушка — по церквям. Только папа был против и того, и другого, уверяя своих женщин, что Софа это перерастёт. Что Софе просто нужно уделять больше внимания. Что во всем виновата простая детская ревность.
Отцовского мнения, к слову, придерживались и врачи с попа́ми, поэтому Соне так и не довелось испытать на себе ни прелести психиатрии, ни таинства экзорцизма. И, в какой-то мере, отец оказался прав. Соня это «переросла». Пусть её по-прежнему (и, наверное, всегда будет) корёжило от одного только вида других существ, но она нашла способ подавлять разрушительные эмоции.
Произошло это сразу после того, как она вернулась домой из детского ПНД. На раскладушке рядом противно храпела и причмокивала во сне Баба Зина, за стенкой под омерзительное сюсюканье родителей без конца орал Коля. А Соня, уставившись усталыми глазами в потолок, рисовала в своем воображении предел мечтаний — наглухо заколоченный и совершенно пустой бункер, окруженный безжизненной, выжженной пустыней. Ни окон, ни дверей. Там она могла бы быть в кромешном одиночестве и могильной тишине! Только она сама и ее «набор юного художника». Мысленно она убежала туда, обустраивая свое воображаемое жилище. Правда, обустройство началось и закончилось тем, что посреди тёмной комнаты она установила свой письменный столик и любимый стульчик с нарисованными на спинке вишенками. А на стол поставила керосиновую, мягко мерцающую лампу и разложила краски, кисти, альбом, стаканчик-непроливайку и пластилин. Вот он! Рай!
Эта своеобразная медитация помогла ей успокоиться и уснуть, и впоследствии, когда окружающий мир становился совсем невыносимым, она научилась отправлять гнев, ярость и ненависть в свое воображаемое убежище, превратив его в свалку негатива.
Время от времени ее еще сотрясали те самые припадки, но все реже и слабее. Если, конечно, не считать тот, что хватанул ее однажды в летнем лагере, когда ей едва сровнялось четырнадцать. Он был самым разрушительным, но он же оказался и последним.
К старшим классам, транзит отрицательных эмоций в «бункер» происходил уже автоматически, а сама Соня, понимая, что надо как-то приспосабливаться к окружающему миру, стала тренировать мимику. Вскоре она научилась хранить на лице выражение доброжелательного спокойствия. Легкая улыбка Мадонны время от времени касалась её губ. Памятуя о том, что у неё глаза бешеной собаки (как не раз в сердцах заявляла мать), она навострилась прятать их за прищуренными в этой улыбке ресницами.
Так, к шестнадцати годам, из истеричной, драчливой и вечно на взводе девочки она обрела образ нежной, хрупкой добрячки с золотым сердцем и бриллиантовыми руками. А некоторую эксцентричность окружающие легко списывали на творческую натуру, ибо талант Сони был бесспорен и ошеломляющ. Кроме того, абсолютное безразличие к чужим судьбам неожиданно сыграло в её пользу, так как она прослыла отличной подругой, которая никогда не лезет в чужую жизнь, не сплетничает, не злословит, не даёт дурацких советов, и которой можно спокойно доверить самую грязную и постыдную тайну, не боясь огласки.
И результат не заставил себя ждать. Училище искусств она закончила с отличием. Каждый, даже самый ревностно охраняющий свои знания, сокурсник с радостью делился с ней своими конспектами, а преподаватели, умиляясь кудряшкам и ангельской, застенчивой улыбке, ставили «автоматы».
Тогда она уже, ни разу не оглянувшись, покинула отчий дом. Страну лихорадило 90-ыми, все жили впроголодь, перейдя на товарообмен. Её отец в то время, чтобы прокормить семью, ездил по деревням и, на свой страх и риск, менял выпускаемые заводом телевизоры на мясо, порой зажимая уши руками и глотая слезы жалости, в ожидании, пока хозяева за углом спешно кончали и разделывали бычка или свинью.