Я старалась быть максимально деликатной, потому что боялась показаться навязчивой. Я переживала за него и хотела подбодрить.
— Ничего особенного, — лаконично ответил он.
— Ты выглядел… расстроенным.
Я искала его взгляд, но тщетно. Ригель уставился на белые клавиши, словно перед ним раскрылся целый мир, видимый лишь ему одному.
— Он думал, что может в меня забраться, — пробормотал он, уверенный, что я его пойму. — Думал, что может пошарить у меня внутри.
— И в этом была его ошибка? — прошептала я.
— Нет, — ответил он, закрывая глаза, — ошибка —думать, что я ему это позволю.
Как бы мне хотелось сейчас не чувствовать жгучую пустоту в груди, но, к сожалению, я не могла контролировать эмоции.
Это и моя ошибка, хотела я признаться, но промолчала, опасаясь его ответной реакции.
Ригель замкнутый, сложный и не терпящий сентиментальности человек, но прежде всего он уникальный. Я давно поняла, что он установил барьер между собой и миром, барьер, который врос в его сердце, легкие и кости, став частью его самого.
Но я знала и то, что за этим барьером сияла вселенная, сотканная из тьмы и бархата. В эту редкую и прекрасную галактику я и хотела проникнуть — медленно, осторожно, не причиняя ему боли.
Я не собиралась его менять или, что еще хуже, исправлять. Я не собиралась изгонять его демонов, а просто хотела сидеть с ними под куполом из звезд и молча их пересчитывать.
Откроет ли он когда-нибудь эту дверь для меня?
Я опустила голову, охваченная страхами. Несмотря на то что мы сблизились, в некоторые моменты мы снова оказывались по разные стороны невидимой границы и не могли друг друга понять.
Я повернулась, чтобы уйти и ненадолго оставить его в покое, но что-то помешало мне отойти от рояля — рука вокруг моего запястья. Ригель медленно поднял лицо. Его глаза встретились с моими, и через мгновение я выполнила их молчаливую просьбу: села рядом с ним на табурет. Ригель обнял меня за плечи и привлек к себе. По позвоночнику пробежала дрожь, когда в следующее мгновение я почувствовала тепло его тела и ощутила такое яркое и сильное счастье, что у меня закружилась голова. Я все еще не привыкла к тому, что могу к нему прикасаться. Это странное и прекрасное ощущение всякий раз было для меня новым, ошеломительным и вызывало головокружение. Я уткнулась головой в изгиб его шеи, положила руки на его пульсирующую грудь. Ригель тихо вздохнул, как будто расслабляясь.
Я подумала, что, если бы мы были сделаны из одной и той же нежности, он наклонил бы голову и прижался к моей щеке. щеке.
— О чем ты думаешь, когда играешь? — спросила я через некоторое время, мой голос звучал так же тихо, как медленная мелодия, льющаяся из-под пальцев Ригеля.
— В эти моменты я стараюсь ни о чем не думать.
— И получается?
— Не очень.
Я никогда не слышала, чтобы он играл что-то веселое, радостное. Его руки рождали красивые, проникновенные, но очень печальные мелодии.
— Если тебе от этого грустно, зачем ты это делаешь?
Я смотрела на его губы, ожидая, когда он заговорит.
— Есть вещи, которые сильнее нас, — загадочно ответил он. — Вещи, которые являются частью нас и не могут быть отменены, даже если мы этого захотим.
Я смотрела на его пальцы, плавно скользящие по клавишам, и меня осенила догадка.
— Музыка напоминает тебе о… Ней?
Память о кураторше все еще порождала монстров в моих кошмарах. Ригель признался, что ненавидит ее, но все же носит в себе ее образ с детства.
— Музыка напоминает мне… кем я всегда был.
Одиноким, казалось, услышала я, брошенным в корзине у закрытых ворот… Мне захотелось, чтобы Ригель перестал играть. Я хотела вырвать ее из его души, освободить от этой женщины. Она должна оставить Ригеля в покое раз и навсегда. Мысль о том, что эта мегера с жестокими руками и злыми глазами одарила его своей любовью, мучила меня.
Она была болезнью. Ее забота и участие — унижением.
Получается, Ригель все детство был заложником ее любви, эта мысль выводила меня из себя.
— Тогда почему? — спросила я тихо. — Почему ты продолжаешь играть?
Зачем срывать корку с раны, чтобы она снова закровоточила?
Ригель задумчиво молчал, словно собирал слова для ответа. Я любила его молчание, но и боялась его.
— Потому что звезды одиноки, — с горечью произнес он.
Непонятные слова… Ригель пытался дать мне ответ, но он говорил на тайном языке, ключ к пониманию которого хранился в его сердце, по-прежнему закрытом от меня.
Я хотела знать о нем все. Все! Его мысли, мечты и страхи, желания и стремления. Я хотела войти в его сердце, как он вошел в мое, но боялась не найти туда пути.
Вероятно, Ригель не знал, как еще выразить себя. Может, это единственно возможный для него способ открыться мне — через слова, обрывки фраз, фрагменты мыслей, которые я могла бы собрать воедино и наконец прочитать зашифрованное послание сердца и понять его смысл? Хоть бы с этим справиться…
Я должна дать ему понять, что он прекрасный, необыкновенный и умный. Просто красоту его души надо уметь видеть, она открыта не для всех.
