— Не бойся, — продолжала я разговаривать с воробушком, надеясь его успокоить. По детской наивности я думала, что он и правда может понять мои слова. Что же сделать? Могу ли я помочь ему? Пока он в страхе отскакивал от меня, в моей памяти всплыли воспоминания.
«Нежно, Ника, — шептал мамин голос, — помни, они очень хрупкие». Мне вспомнились мамины добрые глаза.
Я осторожно взяла воробья в ладошки, стараясь не сжимать его слишком сильно. И не отпустила его даже тогда, когда он клюнул меня в палец и когда его коготки царапали подушечки пальцев.
Я прижала его к груди и пообещала, что по крайней мере, один из нас получит свободу. Я вернулась в Склеп и попросила помощи у Аделины, девочки постарше меня. Мы решили, что воспитательница ни в коем случае не должна узнать про птичку. Эта тетенька была очень злой, я боялась ее больше всего на свете, поэтому спрятала воробушка в укромном месте. Аделина помогла наложить ему на крылышко шину из палочки от мороженого, которую мы отыскали в мусорной корзине. И потом все дни я кормила его крошками от обедов.
Он больно клевал меня в пальцы, но я не сдавалась.
— Я вылечу тебя, вот увидишь, — обещала я ему, пока он топорщил перья на грудке. — Не волнуйся. Я наблюдала за ним часами, сидя в сторонке, чтобы не напугать.
— Ты полетишь, — шептала я тихо. — Однажды ты полетишь и станешь свободным. Еще немножко, подожди еще немножко.
Когда я пыталась проверить, как заживает его крылышко, он снова меня клевал. Пальцы были постоянно красные и болели. Я старалась сидеть от него подальше и обращалась с ним очень бережно и нежно. Стелила ему подстилку из травы и листьев и шептала, чтобы он ни о чем не беспокоился.
И воробей выздоровел. В день, когда он вылетел из моих рук, я, грустная замарашка, впервые в жизни почувствовала себя чуточку более живой. Чуточку более свободной, как будто бы ко мне вернулась способность дышать. Я нашла внутри себя краски, которых, думала, во мне нет, — краски надежды.
С разноцветными пластырями на пальцах моя жизнь не казалась больше такой серой. Подцепив липкий кончик, я аккуратно сняла синий пластырь с указательного пальца, который был все еще немножко припухший и покрасневший. Днем раньше я высвободила осу из паутины. Я делала это очень аккуратно, чтобы не повредить ее хрупкое тельце, но не успела вовремя убрать руку — и она меня ужалила.
«Ника все время возится со своими букашками, — говорили обо мне дети, когда мы были поменьше. — Сидит с ними почти весь день среди цветов». Они привыкли к моим странностям.
Может, потому, что в нашем заведении отклонение от нормы было почти нормой.
Я испытывала симпатию ко всему, что было маленьким и непонятным. Стремление защищать всякое живое существо родилось во мне, когда я была еще ребенком, и с тех пор меня не покидало. Я расцвечивала свой маленький странный мир любимыми цветами и благодаря этому чувствовала себя свободной, живой и легкой.
