Ригель встретил мой взгляд и ответил на него всем своим существом.
— Ты смотришь на меня глазами Творца Слез, — пробормотал он, — и так будет всегда. Горячая неистовая волна захлестнула мою грудь. Безграничные чувства вырвались из меня, согревая жаром. Душа наполнилась светом, который никто, кроме него, не мог бы мне дать. По лицу текли слезы. Ригель коснулся моей щеки, нежно погладил ее, и я увидела не волка, а мальчика, который впервые увидел меня на пороге Склепа. Руку, которая не боялась утешать меня в подвале. Руки, которые подхватили меня и обняли, защищая. Лицо, получившее вместо меня пощечину.
Сердце, которое он не решался мне подарить и которое кричало мое имя. Он протянул его мне, сжимая в изрезанных пальцах, и, даже если он никогда не умел любить нежно, он обнажал передо мной самую хрупкую и незащищенную свою часть.
Впервые в жизни Ригель произнес слова, которых я, сама того не осознавая, ждала все эти годы.
Втайне ждала и надеялась.
И даже если я больше никогда их не услышу, а только прочту в его глазах, мое сердце всегда будет наполнено его любовью, потому что неправда, что мы катастрофа. Нет, мы — шедевр.
Я накрыла своей рукой его руку и улыбнулась. Улыбнулась ему сердцем, душой, слезами и этим пластырем на пальце.
Я улыбнулась ему как женщина, которой была, и как маленькая девочка, которой всегда буду.
Его бездонные глаза, которые я всегда буду безумно любить, ответили взаимностью.
Я бросилась в его объятия, крепко-крепко прижимаясь к его груди. Я прильнула к нему каждой своей частичкой, и Ригель сжал меня так, словно я самое маленькое, самое хрупкое и самое драгоценное существо на земле. Он поднял меня на руки, и я притихла у его сердца, как бабочка. А затем поцеловала, и снова, и снова, и снова, каждый поцелуй был улыбкой, каждый поцелуй был слезой, которая соединила нас вместе навсегда.
И на пороге нашего финала я поняла, что если и есть у этой сказки мораль, то… это мы.
Да, мы.
Потому что наши души сияли как тысячи солнц, как вековечные созвездия, там, в беспредельном небе, среди злых ураганов и облаков звездной пыли родилась наша история, волнующая и необыкновенная…
За гранью возможного.
ЭПИЛОГ
Рождественские огни мерцали, как светлячки.
Золотые отблески от зажженной елки разлетались по уголкам гостиной, подсвечивали стеклянные шары, которые отбрасывали тусклый свет на блестящий мраморный пол. Я шла, стараясь не шуметь. На диване перед камином на руках у папы безмятежно спала маленькая девочка, лежа щечкой на его груди.
Голова Ригеля склонилась набок, глаза закрыты. В свои тридцать четыре он очень красив. Нижняя челюсть скрыта под бородой, и каждый мускул в его теле, кажется, подчинен природному защитному инстинкту. От широких плеч и крепких, четко очерченных запястий исходит сила, которая дарит ощущение безопасности.
Я осторожно беру на руки дочку, стараясь его не разбудить. Они провели весь день вместе. Когда она появилась в нашей жизни пять лет назад, Ригель признался мне в своем страхе: он боялся, что не сможет привязаться к ней.
Однако даже по прошествии времени могу сказать с уверенностью, что его страх исчез в тот момент, когда он увидел ее в моих объятиях, маленькую и беспомощную, с черными волосами, такими же, как у него.
Нежную, драгоценную, чистую… как черная роза.
Помню, однажды я остановилась на пороге комнаты и увидела, как они сидят на скамье у фортепиано. Она у него на руках, наряженная в бархатное платьице.
— Папа, расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю, — попросила дочка, как и всегда, глядя на него с обожанием.
Она безумно его любит, от нее только и слышно: ее папа лучше всех, потому что он запускает в космос спутники.
Ригель задумчиво наклонил голову — в профиль хорошо видны его длинные ресницы и точеные скулы, затем взял ручку дочери и расправил пальчики. Подложил под ее ладошку свою ладонь.
Он никогда ни с кем не деликатничает, но с ней…
— Многие атомы, из которых ты состоишь, от кальция в твоих косточках до железа в твоей кро-
ви, возникли в самом сердце звезды, взорвавшейся миллиарды лет назад…
Его плавный глубокий голос наполняет комнату, словно чудесная симфония.
Уверена, что дочка не понимала, о чем он ей рассказывал, но удивленно открыла ротик. Ригель говорит, что она очень похожа на меня, когда так делает.
Тут я вмешалась в их разговор:
— Воспитательница рассказала мне кое-что любопытное, — начала я. — Оказывается, наша дочь не подпускает к себе мальчиков ближе чем на пять шагов, потому что кто-то ей сказал, что они заразные. Ты что-нибудь об этом знаешь?
Ригель бросил на меня быстрый взгляд, пока наша девочка играла с воротником его рубашки. Затем он щелкнул языком и сказал:
— Понятия не имею.
Она посмотрела на него, и ее маленькое личико нахмурилось от беспокойства.
— Я не хочу болеть, как мальчики, папа. Я их не подпускаю. — И обняла папу.
Я же скрестила руки на груди и вопросительно уставилась на Ригеля. Он усмехнулся.
— Мудрая девчушка, — пробормотал он, довольный собой.
Я улыбаюсь, когда вспоминаю эту сцену.
Внезапно я слышу, как она бормочет спросонья у меня на руках:
