«Ну да… — услышал он внутри себя, прежде чем закрыл глаза. — Зато глянь, как красиво ». В тринадцать девчонки смотрели на него как на солнце, не подозревая о ненасытном чудовище, которое он носил внутри. В четырнадцать они стали подсолнухами, которые следили за ним, куда бы он ни пошел, восхищенными, вожделенными глазами. Он помнил и томные глаза Аделины, хотя она была старше. С каким самозабвением она прикасалась к нему, с какой покорностью склонялась перед ним — и в эти мгновения Ригель видел длинные волосы и коричневые отблески, серые глаза, которые никогда не посмотрят на него с такой нежностью.
В пятнадцать они казались ненасытными монстрами. Они распускались в его руках, как нежные цветы, и Ригель утолял голод точильщика девушками, которые всегда чем-то — ароматом духов, искорками в глазах — напоминали ее.
Ничем хорошим это не заканчивалось, ибо любовь не обманешь, когда она сжимает в своих огненных тисках и пульсирует в ритме чужого сердца. Потребность в ней стала еще более мучительной, и Ригель почувствовал, как злоба разбивает его мысли на осколки, заостряя колючки и шипы в его груди.
И тогда он выместил злобу за свои мучения на Нике: заменил ее имя на прозвище с маленькой буквы — бабочка, пытаясь хоть так уменьшить ее влияние на себя; он кусал ее резкими словами, надеясь занять место в ее мыслях, причинить ей хоть малую толику вреда в отместку за боль, которую причиняла ему каждый божий день она — та, которая разрушила его, которая ничего не понимала, которая никогда не должна ничего понять.
Та, которая никогда по своей воле не поселилась бы в таком хаотичном и грязном месте, каким было его сердце, для этого она слишком тихая и чистая.
И чем старше она становилась, тем яснее Ригель видел в ней беспощадную красоту, что не давала ему спать по ночам и заставляла зажимать в кулаке влечение вместе с простыней.
Чем взрослее становилась Ника, тем сильнее он горел мучительным желанием, тем меньше ему хотелось улыбаться, когда она плакала.
Именно в это время в Склеп пришел новый парень. Ригель не обращал на него внимания, слишком занятый борьбой с навязчивой и обременительной любовью. Но парень был не в своем уме, слегка чокнутый, если все-таки не побоялся к нему приблизиться. Ригель неплохо относился к сумасшедшим, их безрассудство его забавляло, к тому же они помогали отвлечься. Возможно, они могли бы стать друзьями, если б тот парень не был так сильно на него похож. Уж слишком часто он видел свое отражение в его ухмылке и во взглядах, полных зловещего сарказма.
— Как думаешь, Аделина сделала бы со мной то же, что делает с тобой? — услышал он однажды вопрос с ухмылкой.
Эта ухмылка раздражала Ригеля, но он чувствовал, что точно такая же приросла и к его губам.
— Хочешь с ней потусоваться?
— Почему бы нет? Или с Камиллой… Одна другой стоит.
— У Камиллы вши, — соврал Ригель с грубой, издевательской веселостью в голосе, которая на мгновение пригасила жжение в груди. Жук-точильщик, хранитель царапин и вздохов, дремал в лабиринте вен.
— О, тогда Ника, — услышал он, — ее невинное личико так и просит меня сделать с ней много всякого такого… Ты даже не представляешь, как она меня заводит. Думаешь, она будет ломаться? А это было бы весело… Но спорю, если бы я засунул руку ей между бедер, у нее даже не хватило бы сил меня оттолкнуть.
Он не чувствовал, как хрящи царапают костяшки пальцев. Он не чувствовал своих рук, свирепости, с какой они рассекли воздух и разрушили тот солнечный день.
Но он всегда будет помнить красный цвет крови под ногтями, появившейся там после того, как он протащил парня за волосы.
Он не забудет и ее взгляд, который он встретил следующим утром, — далекую вспышку света, адресованный ему безмолвный крик ужаса и упрека, который провалился внутрь, прямо в дыру, которую он в нем пробил.
Отвечая на горькую ухмылку насмешливой судьбы, Ригель начал улыбаться. Он улыбнулся, потому что ему действительно было очень больно.
В глубине души он всегда знал, что с ним что-то не так.
Когда их вместе забрали из приюта, Ригель почувствовал, как нить осуждения обвилась вокруг его сердца.
Перспектива увидеть, как она уходит, казалась ему невыносимой, поэтому остаться с ней всетаки лучше, и он сел за фортепиано. Отчаянный поступок, последняя попытка удержаться рядом с ней, связанной с ним слабыми нитями, которые она, беспечная, деликатно оборвала бы, только выйдя за ворота.
И только теперь он понял, что сам назначил себе наказание, и будет отбывать его вечно: даже в самых страшных кошмарах он не представлял себе более мучительного ада, чем жить рядом с Никой в одной семье и быть разлученным с нею.
Единственная причина, по которой он мог считать ее своей сестрой, — ее присутствие в его крови, токсин, который никогда не выведется из организма.
— Ты видел, как она на меня смотрела?
— Нет. И как она на тебя смотрела?
Ригель не обернулся, он продолжал складывать новые учебники в шкафчик, слушая этот разговор.
— Как будто умоляла меня уронить что-нибудь еще… Ты видел, как она сразу наклонилась, чтобы поднять мои учебники?
