— Роб, — сказал его приятель, роясь в своем шкафчике, — надеюсь, ты не хочешь повторить историю с первогодками…
— Слушай, у этой все на лице написано. Она глазами об этом кричит. Те, кто с виду кажутся примерными девочками, на самом деле совсем не такие, а наоборот.
Через минуту Ригель снова их услышал.
— Ладно, посмотрим, сколько времени это займет, — весело заключил Роб. — Я даю неделю.
Если она раздвинет ноги раньше, в следующий раз в баре ты меня угощаешь.
Ригеля не удивила улыбка, словно прорезанная ножом на его челюсти, он увидел свое отражение в закрытой дверце шкафчика.
Он не мог перестать улыбаться, даже когда это отражение мелькнуло в глазах парня: удовлетворение от того, что тот рухнул на пол, оказалось слишком сильным, чтобы сдерживаться. Он навсегда запомнит выражение ее лица в тот момент. Периодически сквозь ее нежность проступала неукротимая сила и храбрость, которая сверкала в ее глазах.
«Однажды все поймут, кто ты есть на самом деле», — прошептала она тем голосом, который сидел у него в мозгу сколько он себя помнил. И он не смог сдержать любопытства, когда она находилась так близко.
«Да ну? — он давил на нее. — И кто же я?»
Он понял, что не может отвести от нее глаз. Сообразил, что дышит, только в ту минуту, когда Ника собиралась произнести окончательный приговор, потому что даже в полумраке она сияла нездешним, искренним, чистым светом. Он сходил с ума.
«Ты — Творец Слез», — припечатала она его.
И Ригель почувствовал, как приливная волна увеличилась: его пронзила глубокая дрожь, точильщик раскрыл челюсти, и смех был таким громким, что хлестал с его губ, как кровь из сердца.
Сдавило грудь, и было так больно, что только в этой горькой боли он мог найти облегчение, обманывая страдания ухмылкой, как он всегда делал, сглатывая их с вызывающей покорностью побежденного.
Он… Творец Слез?
О, если бы она только знала!
Если бы она знала, как сильно она заставляла его трепетать, и мучиться, и отчаиваться… Если бы она испытывала хоть малейшее сомнение… И эта мысль, возможно, была крупицей облегчения, теплой искрой, которая вспыхнула, но в следующее мгновение погасла от дуновения ледяного страха.
Он отвернулся от этой надежды, словно обжегшись, потому что правда заключалась в том, что Ригель не мог представить себе большего ужаса, чем видеть ее чистые глаза оскверненными мутными, колючими и безнадежными чувствами.
Он слишком поздно понял, что любит ее черной, голодной любовью, медленно убивающей и изнуряющей до последнего вздоха. Ригель чувствовал, как точильщик толкается, нашептывает нужные слова, подсказывает жесты, порой ему еле-еле удавалось его сдерживать.
Он смотрел, как она уходит, и в тишине, воцарившейся позади него, почувствовал еще одну дыру, бездну последнего взгляда, которым она его даже не удостоила.
«Это был ты?»
Шипы. Колючки и шипы.
— Это ты положил ее в мой шкафчик?
Колючки и шипы, шипы, шипы… Он опустил глаза, уставился на доказательство своей слабости, на розу, которую он не смог не подарить, а должен был от этого удержаться. И теперь она оглушительно кричала о его вине.
Он обнаружил, что черный — это цвет конца. Конец тоски, и печали, и любви, которой не суждено сбыться. Символ настолько печальный и настолько подходящий, что Ригель задумался, а не выросла ли эта черная роза на истерзанной почве его сердца?
В любом случае это глупый порыв, просто в его решимости держаться от нее подальше образовалась трещина. Он, конечно, уже пожалел об этом, как раз в тот момент, когда застал ее в своей комнате с этой уликой из листьев и лепестков.
Он торопливо надел маску, которую держал наготове, скрывая под ней улыбку, настолько натянутую, что она грозила слететь.
«Я? — Он надеялся, что она не заметит, как напряжены его запястья. — Дарить цветок тебе?» Он произнес эти слова как можно более брезгливо, с отвращением, вытолкнул их из себя с сарказмом и наглостью и умолял ее в это поверить.
Ника опустила глаза и не смогла увидеть, с каким ужасом он смотрел на нее: на мгновение Ригель испугался, что она все поняла, и сомнение кольнуло его душу, ведь он увидел, как разваливается на куски его дерганая лживая жизнь.
Итак, он сделал единственное, что умел делать, использовал известное ему средство от страха: укусить и напасть, рассеять любое подозрение, прежде чем оно укрепится.
Ригель увидел, как потухли ее глаза, когда он вырвал у нее розу. Стоя перед ней, он с ненавистью отрывал лепесток за лепестком, желая сделать то же самое с пронизанным чувствами цветком, который носил в себе.
Когда они упали на кровать, все замерло. Вены зазвенели, а пульс грохнул с такой силой, что Ригель услышал, как он прорывается сквозь побеги и корни. Он впервые посмотрел ей в глаза. Смятение затуманило его взор, промелькнула надежда. Руки Ники, глаза Ники, губы Ники… Ника в одном дыхании от него, лежащая под ним. Он мог представлять это только в своих фантазиях.
