— Ника! — Она отстранилась, чтобы видеть мои припухшие от слез глаза, потом заправила прядь мне за ухо. — Как насчет того, чтобы поговорить об этом с кем-нибудь?
Теперь Анна понимала, откуда взялась моя бессонница и каким ужасным было мое детство. И все же от мысли, что я могу кому-то довериться, обо всем рассказать, сводило живот и становилось трудно дышать.
— Ты единственная, с кем я могу об этом говорить.
— Дорогая, но я ведь не врач, — сказала она так, словно хотела им стать ради меня одной, — не знаю, как тебе помочь…
— Ты мне уже помогаешь, Анна, — тихо призналась я.
Это правда. Ее улыбка успокаивала. Ее смех был музыкой. Анна окружила меня такой заботой, что я впервые в жизни чувствовала себя любимой и защищенной. Рядом с ней мне так хорошо. — Ты по-прежнему хочешь меня удочерить? — робко спросила я.
Мне нужно знать, но в глубине души я боялась ответа. Без Анны мои кошмары стали бы еще страшнее.
Анну, кажется, огорчил мой вопрос, но в следующее мгновение она наклонилась и крепко обняла меня.
— Конечно да! — не без упрека в голосе выдохнула она, и мое сердце возликовало.
Мы всегда будем вместе! Каждый день, каждое мгновение, если Анна позволит.
— Я хотела бы лучше понимать тебя, — услышала я ее дрогнувший голос.
В этот момент я увидела на ее запястье, рядом с часами, кожаный шнурок, которого раньше никогда не замечала, и удивилась: такие штучки обычно носят подростки, а не взрослые женщины.
— Ника, тебе нужно кое-что знать. Вы с Ригелем… вы не первые дети, которые живут здесь. — Она сделала паузу, а затем продолжила: — У нас с Норманом был сын.
Она чуть отстранилась и с беспокойством заглянула мне в глаза, желая увидеть реакцию, но я смотрела на нее спокойно и понимающе.
— Анна, я знаю.
Ее брови удивленно приподнялись.
— Знаешь?
Я кивнула, опуская глаза на ее браслет.
— Я догадалась.
В первую же минуту, как только переступила порог дома Миллиганов.
Клаус, любивший спать под кроватью в комнате Ригеля; сам Ригель иногда носил темные рубашки, которых у него не было в Склепе; слегка потертое деревянное сиденье стула слева от Нормана на кухне; рамка без фотографии на столике в прихожей, словно у Анны не поднялась рука полностью стереть память о ком-то…
Я считала себя не вправе спрашивать, почему она скрывала от нас прошлое. Только не Анну. И не теперь, когда они с Норманом изо всех сил старались, чтобы мы с Ригелем ощущали себя членами их семьи.
— В тот день в приюте, — медленно сказала Анна, — и тогда, когда вы вошли в наш дом, мы с Норманом в каком-то смысле начали жизнь с начала.
Я понимала ее, потому что это значило для меня то же самое. Похоже на момент, когда после тяжелых испытаний жизнь дает тебе второй шанс.
— Мы с Норманом хотели, чтобы вы чувствовали себя у нас как дома, — сглотнула она. — Мы хотели снова почувствовать, что опять стали семьей.
Моя ладонь робко скользнула в ее ладонь.
— Вы с Норманом — лучшее, что когда-либо с нами случалось, — призналась я. — Хочу, чтобы ты это знала. Я могу только догадываться, как сильно ты по нему скучаешь.
Анна закрыла глаза, на ее лбу собрались морщинки, и слеза скатилась по щеке.
— Не проходит и дня, чтобы я не думала о нем, — сказала она дрожащим голосом.
Я прижалась щекой к ее плечу, надеясь передать ей немного своего тепла. Мое сердце страдало вместе с ней. Я чувствовала ее боль как горячую волну.
— Как его звали? — выдохнула я через некоторое время.
— Алан.
Я почувствовала, что она смотрит на меня.
— Хочешь, покажу его фотографию?
Я кивнула, и Анна вынула из-под ворота свитера длинную цепочку, на которой висел инкрустированный медальон. Насколько я помнила, она всегда его носила. Анна нажала на замочек, и медальон раскрылся, как маленькая золотая книжка.
Внутри была фотография юноши лет двадцати или чуть больше. Он сидел за пианино. Темные волосы обрамляли его улыбающееся милое лицо, голубые, как небо, глаза сияли.
— У него твои глаза, — прошептала я, и Анна улыбнулась сквозь слезы.
— Клаус только его признавал за хозяина, — сказала она с той же дрожащей улыбкой. — Еще ребенком Алан подобрал его на улице, когда возвращался из школы. Тогда шел сильный дождь.
Ох, видела бы ты их… Алан держал его в руках так, словно нашел клад. Я не знаю, кто из них двоих казался меньше и мокрее.
Анна сжала медальон в кулаке. Интересно, сколько раз в день она доставала его и держала в ладони? Сколько раз она смотрела в улыбающиеся глаза, разрывая себе сердце?
— Алан любил играть на рояле. Он жил музыкой. По вечерам, когда я приходила домой, он всегда сидел за инструментом. Как-то он сказал мне: «Знаешь, мама, я мог бы разговаривать с тобой этими клавишами и аккордами, и ты все равно поняла бы меня». И он был прав, — прошептала Анна сквозь слезы. — Алан говорил с миром с помощью музыки. Если бы не произошло это несчастье… Он хотел стать музыкантом.
Голос Анны оборвался, она судорожно сглотнула. Маленький медальон, казалось, весил много, и я взяла ее руку в свою, помогая его держать.
