Тихо поскрипывал могучий дуб, но человечьих звуков слышно не было. Збышек толкнул дверь, и она открылась в темное дупло, выскобленное под жилую комнату. Ветер зашелестел желтой листвой и погнал ее через порог.
Внутри оказалось пусто и холодно, и только на стене выделялась чудная картина: русалка сидела на берегу озера промеж многоглавого чудища и дородной торговки. Хвост русалки обвивали ужи, а к торговке жался тощий епископ, на которого рычал волк. Сверху за всем наблюдал черный ворон.
– Что, хороша карта? – спросил низкий, вибрирующий голос.
– Карта? – удивился Збышек и вгляделся в фигуры. Под рисунками в самом деле виднелись линии границ, и, если толстая пани была Старой Волотвой, то епископ, конечно, Орденом. Чудищем вставал Священный союз. Волк изображал Дикие земли, вороном смотрел Леемстад, а ужами извивались племена кочевников. Русалкой же – и это льстило – неведомый мастер изобразил родные для Збышека Озерные края.
– Хороша, – сказал Збышек, и в животе похолодело – только тут он понял, что больше не один.
Трещали поленья, неверно мерцало пламя в очаге, стеля бронзовые
отсветы на стенки исполинского дупла. Хозяин сидел у очага, спиной ко входу. Тело скрывал чёрный туман, на месте головы белел лосиный череп, от вида которого веяло чем-то сырым и промозглым.
– Добре, – прошептал Збышек и дрожащей рукой отер лицо.
Они помолчали. Чёрный туман соткался в подобие кочерги и поворошил угли. Из лосиного черепа потек низкий и густой, как варево, голос:
– Ты видел когда, чтобы заяц спал в пасти волка?
Збышек покачал головой, и хозяин кивнул.
– Вот и я не видел. Жизнь тебе не мила, человек?
Збышек усмехнулся.
– Ну как, пане? Не то что бы не мила, но… – Збышек замялся.
– Ну?
– Шел я, шел… да пришел.
– Шел ты… – тихо повторил человеколось, и чёрный туман раздраженно дернулся. – Ты – это только ты?
Збышек пожал плечами, не понимая вопроса, и хозяин повторил:
– Ты – это только ты? Или что-то еще? Что-то большее?
– Вы, пане, слишком сложно говорите.
– Ты – это только ты? Или ты – это все, что встретил и встретишь на пути? Твоя судьба и все судьбы, что изменил и изменишь?
– Увольте, пане! – Збышек махнул рукой. – Никто я. Ведро… ведро пустое.
– И не мечтаешь ни о чем? И во снах не летаешь?
– Все больше ползаю.
– Так чего ж ты хочешь?! – громко и даже как-то зло спросил человеколось. – От твари, что ваш род со свету сживает?
Збышек облизнул губы, открыл рот.
Чего он хотел?
– Ну? – напирал хозяин.
– Чтобы кончилось! – выдохнул Збышек. – Чтобы ведра этого пустого… чтобы не это…
Огонь в очаге погас, и в дупле снова стемнело. По спине побежал озноб.
– Да к то ж его, дурень, кроме тебя наполнит? – удивлённо спросил хозяин и впервые повернулся своим лосиным черепом к Збышеку. Из провалов глазниц тек чёрный туман и стелился по земляному полу, скрывал ноги до колен.
– Пытался, пане. Только, видно, мое ведро – дырявое.
Збышек посмеялся для приличия, но хозяин шутку не оценил:
– Сколько на ваш род гляжу, а про ведра столько никогда не говорил.
– Звиняйте, пане. Я…
– Нет тут панов! – оборвал человеколось. – Нет господ и рабов, панов и магнатов, и кого вы ещё себе выдумали.
Он помолчал, затем продолжил:
– Будем про нитки. Ближе они мне как-то. Нитка может быть тонкая, но потянешь ее, и весь ковер распустится. Так вот я твою нитку, Збышек из Озерных Ялин, тянуть не стану.
Збышек поежился.
– Откуда ты мое имя знаешь?
– Тебе этого понимать не нужно. Хватит и того, что пришел ты сюда. Да, пришел… Ну а теперь беги.
– Зачем же, пане?
– Может, поспеешь ещё за судьбой свой. Так что беги, Збышек. Со всех ног беги.
Человеколось отвернулся, и чёрный туман задрожал, заколебался и потек быстрее, заполняя собой дупло. Збышек оглянулся на дверь, на картину земель и сначала медленно, а затем все быстрее пошёл прочь.
Ночной лес трещал. Иногда будто что-то пробегало по верхушкам деревьев, и поднимался страшный гул. За соснами поднималось к небу что-то пурпурно-золотое.
Збышек направил Булку в сторону зарева, и вскоре она вывезла его на берег реки, к стенам куцей деревеньки. Над деревянным частоколом взлетали искры и тянулся чёрный дым. Тут и там изгибались гигантские алые языки: гудели, ревели, плакали на сотню голосов.
– Гамон нам! – доносились крики. – Гамон, братцы!
Збышек спешился и приблизился к воротам. На него пахнуло жаром. В огненной круговерти метались люди, полыхали дома из сосновых брёвен, занимались крыши из соломы и сухого камыша; тлели плетни, ворота, изгороди; дымился настил улиц.
Гибла веска. Заживо гибла.
За это и не любил Збышек волотовчан – в родных Ялинах уже давно залили бы пожар или засыпали бы землей, но здесь люди, изведённые шляхтой до состояния тупого скота, только рыдали, причитали и разевали рты.
– Тьфу, черт!.. – выругался Збышек, схватил ведро, что под руку пришлось, и побежал к реке. Зачерпнул он и поспешил обратно, чтобы выплеснуть воду на ближайшую хату. Через несколько таких ходок спохватились сельчане и тоже стали пожар тушить: кто из ведра, кто из половника, а кто и из ложки. Сначала одну хату залили, потом другую, и дело пошло.
