– Дай побачу… – Телега скрипнула и наклонилась набок, из-за бортика показалась рука в перстнях – как если бы путник потянулся со сна. – Да гамон там написан. Гиблый лес.
Збышек не сразу догадался, что последняя фраза предназначалась ему. Он чуть наклонил голову, силясь разглядеть очертания за бортиком, но солнце скрывало детали.
– Чем же гиблый?
– Да ну как везде. Идолопоклонцы резали единоверцев, единоверцы – идолопоклонцев, так что дед лесной не разберёт, кто там воет по ночам. Пошто тебе болото это?
– Да особо не по што, пане. Ищу, куда руки свои приложить.
– Ищет он! – телега вновь скрипнула, и в щелях бортика мелькнул зелёный глаз. – И на что твои мотыги годятся?
– Да много на что, пане, только душа ни к чему не лежит.
– Лентяй то бишь? – За бортиком хмыкнули.
Збышек поморщился и посмотрел на «гиблую» дубраву. С тех пор, как покинул он родные Ялины, минуло две осени и вот наступала третья. Рожь катила свои золотые волны по полям, и дубы еще стояли в зелени, но березы на опушке желтели, облетали. Дни коротели, ночи холодали и все дольше не отпускали солнце в пляску по синим небесам.
Збышек старался не думать о зимовке: ни денег, ни крова над головой она ему не сулила. За промелькнувшие три года он изъездил много дорог, сменил много одежд, но не нажил ничего. И не задерживался нигде. Месяц-другой еще терпела душа, а потом как бы сводило ее судорогой и тянуло прочь.
– Вот что скажу, – решил путник. – Езжай, хлопец Озерный, по этому большаку, откуда я еду. Первую веску, где ландрат сидит, пропусти, и комесы Ганны земли пропусти, а у Бобровой Струги найди дом с вывеской: ключ золотой на червленом фоне. Скажешь, от пана Зарецкого. От меня то бишь. Понял?
– Где уж нам понять, пан Зарецкой.
– Не егози, – добродушно отвечал голос. – Господь даст, через седьмицу свидимся да руки твои к голове приладим!
Доски вновь скрипнули, донесся крик «Ну, лети, с-скотина», и телега затряслась по дороге.
Збышек дождался, пока облако пыли скроется за гребнем холма, затем вытащил бурдюк с разбавленным вином и крепко приложился. Ещё раз осмотрел письмена на камне, ещё раз проклял учёных мужей, которые выдумали все эти значки-паучки, да черта, который сподвиг учёных мужей на подобные свершения.
– Гамон, говоришь, – прошептал Збышек.
Он натянул поводья, чтобы оторвать Булку от брусники, упёр пятки в ее бока и направил прямиком в лес.
Збышек понял, что заблудился, когда солнце обернулось вокруг тверди в третий раз. К тому времени большак окончательно растворился в палой листве и лиловых полянах безвременника. Вековые дубы закрыли небо, тени загустели, точно ведьмачье варево. Утренний туман подолгу не уходил, путая следы и направления, и воздух, насыщенный влагой, давил на грудь. Казалось, деревья говорили: «Эх, давненько тут никто не ездил, и тебе я тоже советую».
Збышек их понимал. Он и сам бы не мог объяснить, зачем поехал в чащу, но назад пути уже не было.
Смутное ощущение враждебности то отпускало, то накатывало леденящей волной. Казалось, из чащи смотрели чьи-то горящие глаза, и в душе Збышека что-то дрожало, что-то натягивалось, подобно тетиве, от этого взгляда.
Под вечер за деревьями блеснул ручей: он бежал по каменистому дну, унося на юг желтые листья. За ним жался к пригорку мшистый столбик из плоских камней, которые сложили один на другой. Творение рук человеческих.
Однако.
Збышек спешился, разулся и аккуратно повел Булку по камням, по отражениям облетающих берез. Ледяная вода обжигала ноги, пенилась. В воздухе разливалась сырость, листья падали на воду, на гриву Булки, на плечи и лицо Збышека.
Он отцепил бурдюк, допил остатки вина и наполнил доверху. Умыл лицо, руки и плечи, пока те не онемели от холода, фыркнул, и пошел дальше.
На другом берегу Збышек долго растирался заячьей шкурой, чтобы согреться. Затем приблизился к столбику из камней, осмотрелся и увидел шагах в двадцати ещё один, за ним – третий.
Збышек обулся и двинулся по ним, словно курочка по хлебным крошкам.
Березы уступали место соснам, лес темнел. Путь из каменных столбиков пошел под уклон, по узловатым корням, похожим на руки старика, по плоским валунам, усыпанным землей и желтой хвоей. Ноги дрожали от усталости; парило. Лес не издавал ни звука – лишь иголка-другая падала иногда с легким шорохом, да потрескивали древние стволы.
Збышек уже задыхался, когда над головой посветлело, и он выбрался на вершину горы. Вернее, на проплешину – здесь на камнях не росло ничего, кроме пары раскидистых сосен, светло-зелёного ягеля и рыжего лишайника.
Збышек привязал Булку, отдышался, огляделся. С одной стороны раскинулась долина, вся в перелесках, перетянутая синей лентой реки. С другой – толпились верхушки сосен, такие частые, что казались зелёной шкурой. Над ними катился багровый шар солнца, и в его красных лучах грелся мшистый дуб с дверью.
Збышек моргнул, но дверь не пропала.
Размером дерево было с хороший дом: у земли ствол бугрился наростами, посередке раскалывался и вверху снова соединялся, чтобы устремиться к небу.
– Добре, хозяева! – крикнул Збышек, приблизившись.
