Выйдя замуж за папу, Ева сразу положила глаз на фарфор, однако не до такой степени, чтобы использовать его только по торжественным случаям – например, во время Песаха[34] или Шаббата. Вместо этого классический лиможский фарфор в стиле ар-деко из «Хэвиленд» с изящной зеленой каймой был разжалован до звания тарелок для тостов. С них же отец ел перед сном свою любимую выпечку от «Энтенманн». Особенно раздражало то, что Ева кормила внуков супами из банки, наливая его в эти же фарфоровые тарелки. Каждую неделю во время ставших традицией семейных визитов подобное обращение с посудой вызывало праведный гнев законной, как ей казалось, владелицы.
Излишне упоминать, что у Евы и без того посуды было предостаточно. У нее сохранились два огромных сервиза, бывшие подарками на ее собственной свадьбе, когда Ева выходила замуж за отца своих детей. Этот человек был очень богатым банкиром, но умер от перфоративного аппендицита на одном из островов около побережья штата Мэн – ужасная история. Тот сервиз, что попроще, тоже был из «Хэвиленд», а другой, «парадный» – из «Тиффани». Доставали его только по самым торжественным из всех торжественных случаев. А еще где-то в кухонных шкафах скрывался простой белый керамический сервиз из «Конран» – для хлопьев самое то. Такая посуда как раз предназначалась для случаев, когда фарфор – это явно чересчур. Однако по каким-то своим причинам Ева неизменно выставляла на стол сервиз предшественницы, стоило Грейс зайти в гости.
Конечно же Грейс хотела забрать фарфор. Не один раз она жаловалась Джонатану на несправедливость и говорила, как нехорошо отнимать у единственной дочери право на ценную семейную реликвию. Согласно традициям и мнению Эмили Пост[35], сервиз должен был перейти к Грейс сразу же после того, как отец и Ева начали жить вместе. Нет, Грейс вовсе не мелочна, и это отнюдь не проявление жадности. Она вовсе не жалуется, что ее ущемляют. Отец отдал дочери значительную часть семейного наследия – во-первых, квартиру ее детства, а во-вторых, мамины драгоценности (которые Грейс, увы, утратила). Нет, в ситуации с сервизом Грейс беспокоило и смущало совсем другое.
Когда она вошла на кухню, Генри вскинул голову.
– Забыл учебник по латыни, – с ходу сообщил он, проглотив порцию хлопьев.
– Не волнуйся, я его принесла. – Грейс поставила сумку «Пума» на стул рядом с Генри. – И «Математику» захватила.
– A-а, ну да, точно! «Математика». Хорошо бы еще что-нибудь из одежды…
– Тебе повезло! – улыбнулась Грейс. – Одежду я тоже принесла. Кстати, извини за вчерашний вечер.
Генри нахмурился. Когда он так делал, между темными бровями появлялась складка.
– В смысле – за вчерашний вечер?
Тут Грейс порадовалась, что двенадцатилетние дети по природе своей интересуются только собственными делами и ничьими больше. Разве это не замечательно – жить своей жизнью и даже не замечать, что в семье разразилось настоящее стихийное бедствие? Подумав, Грейс поняла, что, если обеспечить сыну твердую почву под ногами, все с ним будет в порядке, и Генри сумеет пережить этот кризис без потерь. Что и говорить, сыну хорошо. Пока он не догадывается о том, что произошло с Джонатаном.
– Бабушка, наверное, разрешила засидеться допоздна? – спросила Грейс у Генри.
– Нет. Немного посмотрел вместе с ними телевизор, но только до новостей. Потом сразу спать отправили.
«Ну, хоть это хорошо», – подумала Грейс.
– Карл спал со мной в кровати.
– О боже…
– А где папа? – спросил Генри, не подозревая, что своим вопросом нарушил хрупкое душевное равновесие Грейс. Что ж, оставалось радоваться, что ей хотя бы ненадолго представилась возможность вести себя, будто все нормально.
– Извини, с радостью бы ответила, но не знаю, – честно сказала Грейс.
– Папа же говорил, куда поедет. Он что, не в Айове?
– В Огайо, – поправила Грейс, и только потом сообразила, что про Огайо, скорее всего, говорила она, а вовсе не Джонатан. Грейс оглянулась, но Ева, к счастью, покинула кухню, оставив мать и сына наедине.
– Я набирала папе, но не смогла дозвониться.
– Так отправь эсэмэску, – посоветовал Генри. Вот оно, типичное рассуждение поколения айфонов.
Грейс принялась оглядываться в поисках кофе. Ей улыбнулась удача: кофеварка оказалась наполовину полна.
– Я бы отправила, но папа оставил телефон дома.
Грейс встала и, испытывая смешанные чувства, налила себе кофе в одну из маминых чашек.
– Я волнуюсь, – сказал Генри у нее за спиной.
Грейс подошла к сыну, поставила чашку на стол и обняла его. Генри позволил матери заключить себя в объятия, и Грейс постаралась не выдавать собственного страха, а заодно успокоить сына. Грейс долго, шумно вздохнула. Попыталась сообразить, что бы такого сказать, чтобы это одновременно было правдой и ободрило Генри. Но все, что приходило в голову, соответствовало только одному из этих пунктов. Что теперь с ними будет? Сумеет ли Грейс справиться с ситуацией? Сможет ли позаботиться о сыне? Сейчас у нее было такое ощущение, будто она сама о себе позаботиться не в состоянии.
