Я не смею просить Марго бросать устаканившуюся после длительного отсутствия в родном городе жизнь ради того, чтобы сохранить от ушей и глаз Вари правду о том, какая я скотина. Случай в кондитерской — исключение. До того дня мы старались не выбирать для встреч с Юлей улицы и места, где вероятность столкновения с Варей зашкаливала. И, если быть откровенным до конца, я не хочу, чтобы они уезжали.
— Вот, — как только Юля засыпает, и мы покидаем палату, Марго ныряет рукой в сумку, достает ключи от съемной квартиры и вручает мне. — Ее вещи хранятся в шкафу, разрисованном фломастерами. Сразу поймешь. Собери несколько маек с трусишками, футболки, штаны… — Марго потирает уставшие глаза, перечисляя дальше. — Не знаю, насколько мы здесь задержимся. Вроде бы Юля хорошо отходит от наркоза, да?
Взять одежду, гигиенические принадлежности и одноглазого белого зайца. Запомнил.
— Тебе что-нибудь нужно?
Щеки марго покрывает слабый румянец. По-видимому, мне придется лезть в ящик с ее нижним бельем. Она кивает, подтверждая мою догадку, и распоряжается, что нужно доложить в сумку к вещам Юли.
После больницы я заезжаю в кофейню за тройной порцией бодрости. Затем в офис, где просиживаю кресло, изображая видимость труда, а из офиса вечером отправляюсь на съемную квартиру Марго. Завезу им вещи, повидаюсь с Юлей и к Варе.
Я должен рассказать ей. Собраться с мужеством и открыться до конца.
Пусть лучше услышит от меня, чем от кого-либо другого. Пусть я буду тем, кто закончит эту ложь длиною в семь лет. Так честно. Так правильно. Усидеть на двух стульях больше не получится.
Хорошо, что до романтического ужина так и не дошло. Что бы я наплел Варе? Еще вчера на этот случай у меня была заготовлена содержательная речь на тему: «Почему нам следует вернуться в терапию, все проработать и не разводиться».
Потерять ее будет не так мучительно, как из кожи вон лезть, стараясь поддерживать иллюзию нормальности и склонять ее к тому, чтобы мне поверить, принять
Я убедился в этом, пока ждал, когда очнется Юля, хотя должен был быть рядом с Варей, вымаливая прощение. Я ведь не прекращу срываться по первому ее зову. Я буду ставить девочку выше всего остального. Выше Вари… Да. Я это признаю. Я заслуживаю быть ненавидимым и отвергнутым женой, потому что что отвергаю ее в ответ. Несмотря на желание наладить нашу жизнь, я больше не принадлежу ей, памяти о Ксюше и нашей семье всецело.
Чем-то придется пожертвовать. Отпустить.
На одной чаше весов — дочка, на другой — любимая женщина, с которой я связал себя на двадцать лет и прожил бы с нею до последнего вздоха, если бы она позволила.
Оказывается, отец из меня куда лучше, чем муж.
Я должен перед ней покаяться. Должен стоически вынести ее слезы, истерику и пощечины. Как мужик, а не тряпка. Не получится иметь все и сразу. Но хочется — даже после жесточайших жизненных уроков. Особенно после них. Как некую моральную компенсацию за причиненный ущерб.
Варя
Телефон в кармане халата не перестает пиликать, оповещая о чьем-то настойчивом намерении связаться со мной.
— Прошу прощения, я отойду на минутку, — сообщаю родителям семилетней Даши Воронцовой и едва ли удостаиваюсь их внимания — оно приковано к девочке с тонкой, как пергамент, кожей, просвечивающей вены на лице.
Ночью ее транспортировали в реанимационное отделение и подключили к ИВЛ. В прошлом году Даша вышла в ремиссию, однако несколько недель назад вернулась к нам с метастазами в правом легком и желудке. В пятом часу утра я связалась с ее родителями и с того времени регулярно их навещаю. Некоторые больницы запрещают нахождение родственников в палатах интенсивной терапии. Но поскольку мы занимаемся лечением детей, присутствие значимых взрослых необходимо им для успокоения и ощущении безопасности.
Хреновый сегодня день.