Почему она выбрала какого-то сказочного персонажа, выдуманного жившим много сотен лет назад чудаком, вместо него, родного сына, который находится здесь и сейчас?
Раньше Артем не задумывался о том, верит ли в Бога. Взрослые периодически заводили о нем — Боге — разговоры; они всей семьей иногда ходили в церковь. Мальчика ничего не смущало. Ему даже казалась занимательной теория о существовании некоего волшебства, объясняющего законы физики, математику, биологию. В каком-то роде наличие этих высших сил упрощало многогранную структуру Вселенной.
Но мать впустила в их дом сумасшедших, заразилась от них непрошибаемым идиотизмом, и все чарующее таинство веры бесследно испарилось.
Пришла злоба. Отторжение. Жалость. С какой удивляющей простотой такие все из себя мудрые взрослые бросаются в омут с головой, отрекаясь от здравого смысла во имя… не пойми чего.
Нуждается ли его мать в спасении?
Нет. Она все для себя решила.
Спасение необходимо Артему.
От гнева. Стыда. Эти чувства разрывают его на части. Топят. Сжигают изнутри. Кажется, он что-то подхватил от мамы — толику ее полоумия, зудящую в подкорке. Свербеж бывает столь сильным, что Артем может не спать ночью, думая, как бы его вынуть. Выжечь пламенем? Вырезать? Паразит преумножает интенсивность испытываемых эмоций; мальчика штормит, однако внешне он непоколебимо спокоен, вежлив и дружелюбен, что даже у Ксюши, самого близкого человека, не возникает подозрений. Он не хочет, чтобы она видела.
Ему жаль, что приходится нарушать договор.
Ему жаль, что он не справляется со своими чувствами.
Ему омерзительны мысли и фантазии о Ксюше, которые стали посещать его в последнее время. Он подолгу втыкает в стену, представляя, как гладит ее и целует. Видит яркие сны, а на утро мокро в трусах. Кем он становится?
«Грешником», как бы наверняка выразилась его мать, если бы знала, чем Артем начал заниматься в своей комнате, громко врубая музыку.
Однажды он забыл закрыть дверь…
Что для москвичей аномальные холода, то для мурманчан — повод походить на улице в шортах. Ладно. Я немного утрирую.
Край земли, где все наоборот. Я отсюда родом, но в детстве перебралась с семьей в столицу, чтобы попытать удачу в лечении маминой глиобластомы. Боролись много лет, добивались ремиссий и затаивали дыхание, когда врачи ей говорили: «Рак вернулся». Спустя несколько ремиссий мама встречала его с печальной, но смиренной улыбкой. Она знала, что не выиграет гонку за жизнь. Как бы ни жульничала и не бежала прочь, он догонял.
Мне было семнадцать, когда ее не стало. Мама чуть-чуть не дождалась моего поступления в медицинский институт. Спустя несколько лет, проводив меня в ординаторский путь, папа вернулся в Мурманск. Москва была ему тесна, горька и суетлива. Я же в силу своей юности, любознательности и упорства адаптировалась легко и, гораздо позднее выезжая за пределы столицы, часто тупила: вспоминала, как нужно отдыхать.
В Мурманск долго не возвращалась. Все некогда, некогда. Встретила Матвея, вышла замуж, родила дочку. Хлопот — полон дом. Работа отнимала много сил. Папа прилетал редко. Был рядом, когда Ксюше исполнился год, три, пять лет. На ее восьмилетие я решилась встретиться с городом своего детства. Там дочка впервые увидела северное сияние и застала начало полярной ночи, а с дедушкой ловила семгу и путешествовала по Лапландскому заповеднику. До следующей поездки на Крайний Север Ксюша не успела. Она планировала объездить Кольский полуостров, составила список мест, которые не посетит. Чаячья скала, аметистовый берег, Кандалакшский заповедник с его фьордами и озерами, кладбище кораблей в Териберке — лишь малая часть. Она мечтала о семейном автопутешествии, съемке на новенькую камеру, и уже сочиняла какой-то мистический сюжет.
Перед отъездом я взяла этот список из ее комнаты и убрала в портмоне.
Только выйдя из здания аэропорта, хочется развернуться и зайти обратно. Слои верхней одежды пропускают морозное дыхание ледяного ветра, пробирающего до самых костей. А в Москве я бы уже давно спеклась от духоты в футболке, водолазке и двух теплых кофтах.
Мурманск, будто выкованный из самого хладного металла, окутан суровой зимней завесой. Плотной вуалью низко висят облака, скрывая луну. Не на шутку разыгралась пурга. Свирепый ветер поднимает в воздух поблескивающие снежные кристаллы и завывает страшные мелодии.
Я натягиваю шапку на уши, с трудом заставив себя вынуть руки из карманов. Секунды — и кончики пальцев немеют от лютого мороза. Интересно, сколько сейчас градусов? Минус сто?
Вытекающие из аэропорта единым потоком люди постепенно разбредаются, смело шагая в пургу и исчезая за ее непроницаемостью.
— Варя! — выкрикивает сквозь завывающий гул отцовский голос.
Кажется, будто он недалеко. Однако, повертев головой, я никого рядом с собой не вижу.
— Варя, — тише повторяет папа, на мое плечо опускается тяжелая ладонь. — Я здесь.