Сперва я задаюсь вопросом, кто произнес имя моей доченьки. Но в гостиной никого, помимо меня и девочки в платье, не осталось. Осознание, что это была я, подступает со свинцовой и парализующей тяжестью, заполняющей голову и стремительно разливающейся по телу до самых кончиков пальцев. Но говорила я как будто не своим голосом — практически забытым за три года, оттого и показавшимся незнакомым.
Леденящий ужас впивается в сердце якорями. Додумалась же выпалить имя дочки вслух!.. Я и прежде встречала в прохожих детях мою Ксюшу. Отчаянно искала ее всем своим нутром в чьем-то смехе, цвете и длине волос, в похожей на ту, что она носила, одежде, улыбке, форме глаз… Верила, что в ком-то, наконец, встречу дочь. Малейшее сходство приносило и облегчение, и разочарование.
Белокурая малышка лет пяти-шести в забавных колготках останавливается и оборачивается, прижимая к себе маленького бело-розового единорога. Насмешка, или знак? Чувствую, как замедляется дыхание, и сердце пропускает удар. Ни то, ни другое. В мире много бело-розовых единорогов и шестилетних светловолосых девочек с кристально-голубыми глазами.
Она не Ксюша, но я рада, что хотя бы на долю секунды увидела в этой девочке свою малышку. Сковывающее оцепенение постепенно сходит с согревающей от холода волной.
Ребенок, оглядевшись, смело подбегает ко мне.
— Меня зовут Аня. Но имя Ксюша мне тоже очень нравится! Вы приехали меня забрать? Вы моя новая мама?
Новая мама?
Неожиданно клинит на словах малютки. Она улыбается и хлопает густыми ресницами в ожидании ответа.
Я выдавливаю из себя звук, похожий на отрицание.
— Нет, — повторяю громче и четче.
— А-а-а, — улыбка меркнет на ее милом лице. — Жаль.
Она разворачивается и убегает, оставляя меня на растерзание небольшому душевному потрясению. Я сжимаю лишенные чувствительности пальцы и разжимаю, повторяя несколько раз, чтобы простимулировать приток крови в них.
Новая мама…
Подразумевает ли материнство беспрерывный процесс? Будь у меня дети помимо Ксюши, я бы не стала задаваться этим вопросом. Однако потеря единственного чада по общепринятым канонам лишает меня данного статуса, ведь ребенка-то нет, а вникать в то, что он, несмотря на физическое отсутствие в этом мире,
В Южной Корее, например, женщины после рождения ребенка автоматически теряют собственные имена, становясь для общества чьими-то мамами. И друг к другу, чтобы легче было запомнить, обращаются: «Мама…» с последующей приставкой из имен детей. Когда женщины в Южной Корее сталкиваются с трагедией, возвращаются ли к ним их собственные имена?
Смерть единственного ребенка в какой-то мере ставит материнство на паузу, но мне хочется думать, что я безвременно связана со своей усопшей дочкой крепкими узами, невзирая на оторванность друг от друга неразличимой взору мембраной и неподдающимися пониманию ограниченным человеческим сознанием законами мироздания, которые, как я надеюсь, щадящие и не разлучающие с любимыми навеки.
Новая мама…
Появление другого ребенка — рожденного своими силами, появившегося из утробы суррогатной матери или взятого из детского дома — означает восстановление в должности мамы после увольнения Высшими силами? Или материнство непрерывной нитью проходит от одного ребенка к другому? Как это возможно? Ведь я знаю точно, что никого не буду любить так, как Ксюшу. Значит, нить должна стать другого цвета, толщины и структуры. Но столь ювелирную работу видоизменения любви, полагаю, невозможно проделать ни одному пережившему утрату родителю. Поэтому нить так или иначе оборвется, соединившись с другой, и в местах разрыва появятся маленькие, тугие, иногда практические незаметные, а иногда неаккуратные и крупные узелки.