— Бог наш милосердный ведает, что дьявол силен и искусен, поэтому дал людям возможность искупления, — на ее губах расплывается блаженная улыбка. — Нужно лишь поверить, открыть ему свою душу. Он не отречется от тебя, дочка.
Я продавливаю пальцами виски.
— Хватит этих проповедей, — требую я срывающимся голосом. — Хватит.
Мама подходит ко мне и слабо обнимает, затем обнимает Юлю. Ставит кружку с нетронутой горячей водой на столик. Одевается. Уходит.
Я смотрю на обернутые в ткань иконки, смаргивая градины слез, и запиваю горечь от встречи с ней после долгой разлуки сладким чаем с лимоном.
Мой отец был уважаемым человеком. Нейрохирург в третьем поколении, основатель крупнейшего в стране благотворительного фонда, созданного для поддержки детей с заболеваниями и врожденными аномалиями нервной системы. С тех самых пор, как я научился понимать речь родителей, я слышал только то, что был рожден для продолжения семейной традиции по линии отца. Он был идолом для моей матери, поэтому ее голос существовал только в виде одной из тональностей его голоса.
С четырех лет с моего письменного стола не исчезали книжки о медицине. К шести годам я знал «от» и «до» анатомию мозга; о его способностях слушал на ночь простенькие научные статьи вместо сказок. Мне нравилось чувствовать себя особенным, болтая с преподавателем биологии о нейропластичности, в то время как все остальные дети из моего класса пытались усвоить базовые принципы, и наблюдать на лице взрослого человека изумление вперемешку со смятением, потому что порой я козырял сложными терминами, услышанными от отца. Мне нравилось проводить время в его кабинете после уроков, листая толстенные тома медицинской литературы в его отсутствие, и представлять, как вырасту и буду в своих фантазиях точной копией отца сидеть в этом большом кожаном кресле на колесиках, заполнять журналы, разъезжать по конференциям и спасать жизни. Но больше всего я любил то, как папа мною гордился. Я любил, как мы вместе мечтали о моем великом будущем.
Каждое утро начиналось со слов мамы: «Сделай все, чтобы сегодня папа тобой гордился». И я делал. Прилежно учился. Читал книги, которые он покупал для меня, просил брать меня с собой на работу, чтобы лучше понимать, как и чем он живет в остальное от нахождения дома время. Самым большим страхом для меня было превратиться в отцовское разочарование.
Но это было неизбежно.
Взрослея, я начал фантазировать о других вещах. Я научился сепарировать собственные желания от транслируемых родителями мне едва ли не с пеленок. Само собой разумеется, отцу это не нравилось. Он не брал во внимание то, что я стал проявлять больше интереса к точным наукам, залпом читая автобиографическую литературу о талантливейших представителях экономической отрасли и пробуя свои силы в изучении трейдинга. На почве участившихся конфликтов мы отдалялись друг от друга. К моменту поступления в медицинский вуз я точно знал, кем не хочу быть. Моим отцом.
С третьего курса я отчислился без ведома родителей. Мы с Варей (на то время она была первокурсницей) только-только начинали отношения. Ее поддержка не дала мне впасть в отчаяние после семейного скандала, закончившегося тем, что отец произнес роковые слова: «С этой минуты у меня нет сына», выгнал за порог, и мы прекратили общение. Родители отклонили приглашение на мою свадьбу. Они не поздравили меня с рождением дочки. Спустя несколько лет со мной связалась мама и сказала, что отец умер от сердечного приступа в своем кабинете. Лишь однажды она встретилась с четырехлетней внучкой и вскоре отправилась за своим идолом на тот свет, перебрав со снотворным.
У меня никого не осталось, кроме жены и дочери. Ответственность за семью стимулировала и одновременно вгоняла в беспросветное отчаяние. Из червоточины сомнений систематически хлестали опасения: «Я оступился, отказавшись от стези стать нейрохирургом», «Я не справляюсь»… То, что я стал разочарованием для папы, едва не сломало меня. Но я точно не переживу, если подведу своих любимых.
Но это тоже было неизбежно.
В моменты, когда все валилось из рук, я слышал в голове отчетливый голос, словно мама нежно, как и раньше, говорила мне на ухо, перед тем как поцеловать в щеку: «Сделай все, чтобы сегодня папа тобой гордился».
Сделай все, чтобы сегодня не превратиться в разочарование для жены и дочери.
Я повторял это, как мантру, на протяжении многих лет.
Даже когда внутренний стержень ломался в щепки, я обращался к искаженному собственным восприятием посылу, навсегда отпечатавшемуся в подсознании, и исправлял ситуацию.
До тех пор, пока моему боссу не предъявили обвинение в отмывании денег, а компанию закрыли, так же заподозрив некоторых сотрудников, включая меня, в сговоре с ним. Я проторчал в кабинете следователя до позднего вечера. Меня отпустили под подписку о невыезде, не обнаружив подтверждающих мою причастность к махинациям доказательств.