Ян поймал ее в самый последний момент, ухватил за тонкое запястье, прижал ее горячее, извивающееся тело к своему мокрому и уставшему, нашел ее губы.
— Ненавижу, — шептала его девочка-пташка, — ненавижу, ненавижу…
Ян гасил ее ненависть поцелуями, прижимал к себе все сильнее, боялся, что если в этой кромешной тьме она вырвется, то он ее больше не найдет, чувствовал, что его пташка готова улететь насовсем.
— Прости меня, прости…
Ее платье пропиталось дождем и речной водой, прилипло к телу. Ян согрелся, теперь ему было даже жарко, а она замерзла, ее била крупная дрожь. А может, это и не от холода вовсе, а от волнения и страха, оттого, что из нее выходила ненависть?..
— Как ты мог? — Она больше не вырывалась, не делала попыток улететь. — За что ты так со мной?
— Прости! — Так же, как она, там, на мосту, твердила свое «не надо», он сейчас повторял свое «прости».
Конечно, он виноват, он только сейчас начал понимать, что, случись непоправимое, Тина осталась бы совсем одна. Нельзя было с ней так…
— Пусти! — Она отстранилась. — Тебе нужно обуться.
Смешная, зачем обуваться, когда кругом сплошная вода?
— Ты не уйдешь? Пообещай, что не уйдешь.
— Обещаю.
Пока Ян торопливо обувался, Тина стояла рядом, зябко обхватив себя руками за плечи. В темноте он не видел ее лица, не мог понять, о чем она сейчас думает, на что смотрит. Он все исправит. Он даже знает, что нужно сделать…
Дождь кончился так же внезапно, как и начался. Ничего особенного — для летней грозы это вполне нормально. То, что Тина босая, Ян увидел, только когда они вышли под тусклый свет фонарей. Мало того, ее правая нога была в крови.
— Что это? — спросил он испуганно.
Она пожала плечами.
— На каблуках бежать было неудобно.
— А кровь?
— Наверное, поранилась.
До такси он нес ее на руках. Это самое малое, что он мог для нее сделать. Тина больше не вырывалась, наверное, устала. Даже удивленные взгляды редких прохожих оставляли ее равнодушной, даже испуганные охи мадам Розы, увидевшей ее пораненную ногу. Девушка молчала, когда он обрабатывал ее рану и снимал с нее мокрое платье. Даже когда он занимался с ней любовью, она не проронила ни слова, а когда все закончилось, уткнулась носом ему в плечо и уснула. Какой-то невидимый предохранительный клапан открылся только глубокой ночью: Тина металась, звала сначала его, потом какого-то Пилата, умоляла их не прыгать…
Пилат… это еще кто такой? В сердце заворочалась ревность, за месяц Ян привык считать Тину только своей. Его пташка, его готическая девочка. А у девочки, оказывается, тоже есть тайна…
От жесточайшего приступа хандры и ревности его спасли воспоминания: то, как она, босая, бежала за ним по набережной Сены, то, с какой болью и нежностью шептала свое «ненавижу», то, как прижималась к нему всем телом. В этих воспоминаниях не было места какому-то Пилату. В этих воспоминаниях она принадлежала ему одному. Ян улыбнулся, поцеловал Тину во влажный висок, сказал шепотом:
— Я больше так не буду, Пташка. Я тебя больше никогда не обижу…
В дедовой квартире было темно и пахло затхлостью. Тина включила свет, настежь распахнула окна, поставила на плиту чайник. Ну вот она и дома! Точно и не произошло в ее жизни никаких перемен, и сказки про Золушку тоже не было. Если повезет, можно будет прожить здесь в тишине и уединении достаточно долго. Тетеньки из социальной службы, наверное, про нее уже и думать забыли, а отцу она не нужна. Скорее всего он даже вздохнет с облегчением, когда узнает, что она сбежала…
Пока Тина распаковывала свои нехитрые пожитки, вскипел чайник. Она заварила крепкий черный чай, еще из дедовых запасов, переоделась в домашнее, присела к столу. Странно, не была дома всего два дня, а уже успела соскучиться. И квартира стала такой родной, и мебель, и даже старая дедова одежда. Здесь все не так, как в отцовском доме. Здесь она сама себе хозяйка и никто больше не будет ей указывать, как жить и в каком виде выходить к столу.
В дверь позвонили. От неожиданности Тина вздрогнула, схватилась за сердце. Кто там в такую рань?..
К двери она подошла на цыпочках, заглянула в глазок и вздохнула с облегчением. В коридоре нетерпеливо пританцовывала баба Люба. В руках она держала швабру.
— Открывайте, ироды! Я щас милицию вызову! — заорала она во все горло.
Тина торопливо распахнула дверь и едва успела увернуться от швабры.
— Баба Люба, это я! — взвизгнула она и на всякий случай отпрыгнула в глубь прихожей.
— Тинка, ты, что ли?! — Соседка подслеповато сощурилась.
— Я. Да не шумите вы так, весь подъезд перебудите.
— А я слышу, шастает кто-то. — Соседка переступила порог, аккуратно прикрыла за собой дверь. — Решила, что воры забрались. И вправду хотела милицию вызывать. А ты чего вернулась-то? Неужели про иродов этих узнала?
— Про каких иродов?
— Вот не зря ж люди говорят про Божий суд, — затараторила баба Люба, — за злодеяния каждому воздастся. А что это мы на пороге стоим? Хоть на кухню пригласи соседку-то.
— У меня только чай, — сказала Тина рассеянно.
