Ты меня (не) купишь полностью

Я ерзаю, чтобы отстраниться, но Чеховской крепче прижимает меня к себе и шепчет на ухо:

– Лучше не шевелись. Хуже делаешь.

– Ладно, – пищу я, закусив губу и зажмурившись. Надеюсь, он быстро уснет.

– Так ты скажешь, что было в том сообщении? – вдруг спрашивает он после недолгого молчания. – Или мне умереть от любопытства?

– Я писала его в порыве чувств. Все уже прошло. Забудьте.

– Ну не-е-ет, так неинтересно. Давай-ка сыграем. Если угадаю, что там было написано, выполнишь любое мое желание. Сколько попыток даешь?

Обалдеть, какой самоуверенный! Я еще на игру не согласилась, а он уже условия обговаривает.

– Одну! – заявляю я. – И если ошибетесь, то выполните мое желание!

– Вау, детка, – мурчит Чеховской, слегка прикусив мочку моего уха и языком коснувшись сережки, – чувствую, мы с тобой повеселимся…

Чувствую, мы с Бабочкой повеселимся. Меня теперь разбирает желание проиграть ей спор. Только не сейчас. Пусть она выносит идеи, как наказать меня за провал. Пусть выберет лучшую и самую изощренную. Отбросит скованность, рискнет выразить самое крышесносное желание, от которого даже я буду краснеть. Главное – мне не сорваться, а то сейчас у нее одна забота. Счастье Лучианы. Не заслуживает Котя ее опеки. Кастрации в ветеринарной клинике – вот, что он заслуживает.

Прижимая к себе мятежное тело женщины, превращающей меня в плавленый сырок, я носом зарываюсь в ее шелковистые волосы, подушечками пальцев глажу нежную кожу вокруг ее пупка и медленно засыпаю. Она действует почище любого гипноза, просто находясь в моих объятиях. Сжимается после каждого моего движения, но тут же отходит, убеждаясь, что не лезу ни под лифчик, ни в трусы. Рано, Бабочка. Я дождусь, когда ты сама возьмешь мою руку и засунешь туда. Вот тогда я оторвусь. А пока перетерплю. Тем более в затылок тебе Степа с мамой дышат. Не хочу, чтобы, извиваясь подо мной, ты о них думала. Пусть сотрутся из твоей жизни и памяти, а потом я все свободное пространство собой заполню и хер подвинусь для кого-то.

Я просыпаюсь поздно. Циферблат часов показывает половину одиннадцатого.

Шарю рукой по кровати – пусто, остывшая. Бабочки нет. Неужто сбежала? Охрана бы разбудила меня, надумай она удрать.

Поднявшись с постели, шлепаю в ванную. Там ее вещи и сумка. Самой нет. Придется поискать. Позвонить ведь не могу: расхлестал свой телефон. А мобилу Лучианы в больничке оставил.

Смотрю на свой помятый фейс в зеркало и руками опираюсь о раковину. Спасибо, Бабочка, что отвлекла меня вчера. Пиздец бы был папашке Артемки. Сегодня, конечно, я его не меньше ненавижу, но одержимость манией бежать сломя голову на убийство ослабла. Разберусь, успею. Никуда он от меня не денется. А ты денешься. Ночью всех нас на шалости тянет, утром отпускает. Вдруг ты уже к муженьку своему собираешься. Надо бы мне свои позиции укрепить.

Умываюсь, одеваюсь в майку и домашнее трико и спускаюсь вниз. Арти и Вера в малой гостиной играют в шахматы.

– Доброе утро, Роман Алексеевич, – приветствует она меня.

– Доброе, – киваю. – Арти, ты Дарью Николаевну не видел?

– На кухне. А мы к Лучику сегодня поедем?

Нельзя мне пока к ней. Не остыл.

– С Верой Ивановной съездите. У меня много работы. Вера, извините, что пришлось вызвать вас.

– Ничего страшного. Я все равно не собиралась никуда ехать. Позвоню Саше, – улыбается мне няня. – Он нас свозит к Лучиане.

– Ага, – отвечаю коротко и отправляюсь на кухню.

Моя повариха стоит у стены и, скрестив руки на груди, косится на Бабочку. Та, по-прежнему облаченная в мою футболку, с передником поверх и повязанным на голове платком, крутится у плиты, возясь с блинчиками.

– Роман Алексеевич… – начинает повариха, но я жестом руки задерживаю ее оправдания и киваю на дверь.

Она выскакивает с оскорбленным видом. Ревностная очень. Не любит, когда кто-то хозяйничает на ее кухне.

Подкрадываюсь к Бабочке со спины, обнимаю ее, прижимаю к себе и губами касаюсь ее шеи. Она осязаемо напрягается, но не отталкивает меня.

– Пахнет вкусно, – шепчу я, осыпая ее шею легкими поцелуями. – Но в этом доме у тебя нет нужды готовить.

– Когда я увидела, как твоя повариха замешивает смесь на блины, не удержалась, – отвечает Бабочка, поливая готовые блинчики сиропом. – Хочу побаловать Арти по-настоящему домашней едой.

– А меня?

Бабочка отключает плиту и разворачивается. Несмело поднимает глаза, еще нерешительнее кладет ладони на мои плечи. Такая забавная по утрам: разомлевшая, нежная, сладкая. Еще и мука на щеке.

– Я запуталась, Ром, – признается честно. – Не дави на меня, хорошо?

– То есть мне твои блины нельзя? Отлично! Возьму другое блюдо.

Подхватываю ее за талию, разворачиваю и пересаживаю на стол. Развожу ноги, протискиваюсь между ними и вгрызаюсь в ее губы. Она не сдерживает стона, едва мои пальцы забираются под футболку и крадутся вверх по ее тонкой спине.