- Я люблю тебя, Никитушка! Без тебя меня нет! Ты моё сердце, моя душа, мой мир! - шепчет в ответ моя любимая женщина.
- Хочу любить тебя, моя родная! Хочу тебя до головокружение и жара в груди, - шепчу Славику, развязывая концы её пояса, опуская с её плеч тонкий шёлк.
Халат падает на пол, оголяя шикарные формы моей женщины. Медленно опускаюсь перед ней на колени, выцеловывая каждый сантиметр стройного тела. Моего любимого тела. Мне нравится открытость Славика, ее раскрепощенность и доверие ко мне. То, что сейчас есть в наших отношениях дорогого стоит, потому что к этому мы оба шли много времени.
Я трогаю, глажу, целую, лижу ее, наслаждаюсь томными стонами своей любимой, млею от происходящего между нами, а в голове непроизвольно всплывают воспоминания о самой первой нашей близости…
<p>Глава 25</p>- Уходи, Слава! Уходи! - быстро шепчет пьяная мать, схватив в коридоре одной рукой меня за локоть, а другой прижимая к себе какой-то странный грязный сверток.
Печально и устало смотрю на свою родительницу. Вернее на то, что осталось от нее и ее былой красоты.
Особо искать не приходится. Худая как палка женщина стоит передо мной в драном шелковом халате. В глубоком вырезе давно нестиранной вещи печально выглядывают груди.
На голове матери распатланное воронье гнездо тусклых немытых волос.
Лицо ее глубокопьющего человека. Оно одутловатое, серое с красными островками и прожилками кровеносных сосудов.
На лице пустые, бессмысленные голубые глаза. Под правым - старый жёлтый синяк. Левый украшает совершенно свежий, отекший, красно-бордовый кровоподтек.
Мне жалко свою мать до спазма в груди и слез. Если было возможным, то я бы все отдала, чтобы помочь ей. Но…
Всё мои потуги, все обращения к матери и отцу падают в пустоту их пьяного сознания, то есть его полного отсутствия.
Людей из внешней среды я давно перестала просить о помощи. Все мои просьбы к бывшим друзья и знакомым нашей семьи для меня лично ранее чуть не закончились детским домом. Меня это пугает неменьше, чем жизнь в этом Богом забытом месте столицы, где мы оказались полгода назад…
После гибели бабушки и дедушки мама моя, которую её родители хоть как-то ещё могли держать в руках, призывая к голосу разума и совести, начала стремительно падать вниз на дно. Этим дном стало донышко бутылки.
Эти бутылки в нашем доме не переводятся. Точнее множатся в геометрической прогрессии. За три года со дня смерти бабули и деда стеклотары набралась целая большая кладовая.
В момент полного безденежья у отца рождается редкая, но здравая мысль, все же их сдать. На реализацию задуманного он тратит несколько дней.
Деньги за сданные бутылки улетают стремительно на новые. На них же уходят ценные и раритетные вещи из нашего дома.
В конце конце-концов из-за бутылок "ушла" и наша квартира в историческом центре столицы.
