Громкий, оглушительный душераздирающий крик Тано эхом отдавался по всему просторному помещению «клуба», пока зайгеррианцы избивали тогруту. Удары приходились по спине, рукам, ногам, бёдрам, плечам, предплечьям – везде, куда попадали золотые сверкающие «шнуры», окропляя ярко-алой жидкостью тело юной наркоманки, рабско-проститутскую одежду и пол. А один из них, самый сильный, самый унизительный и болезненный, даже пришёлся по лицу, до этого идеально красивому лицу тогруты, оставляя на нём глубокую, длинную, кровоточащую рану наискось, от правой стороны лба, через переносицу и до левой стороны подбородка.
Вопль Асоки в сей момент, казалось, был слышен и на улице, но это не остановило кровожадных работорговцев, желая, как можно сильнее наказать, как можно больше проучить непокорную «проститутку», зайгеррианцы по приказу «ущемлённого и обиженного» Хатта продолжили хлыстать несчастную, брыкающуюся, сопротивляющуюся, дёргающую и орущую Тано. Новые и новые глубокие багровые полосы оставались на её мягкой и нежной коже, с каждым разом всё болезненнее и болезненнее врезались в неё «золотые нити» кнутов. «Помощники» хозяина притона не щадили тогруту, само-собой стало понятно, что больше её нигде нельзя будет использовать, а значит, и товарный вид они повредить абсолютно не боялись, наверное, потому, со временем к этим ударом добавились ещё и грубые, совершенно неуважительные, пинки ногами. Юной наркоманке было так плохо, юной наркоманке было так больно, она уже не помнила и не соображала, что делает, она могла лишь чисто интуитивно вскрикивать с каждой новой обжигающей кожу огнём «полосой», закрываться от твёрдых рельефных подошв сапог жалко согнутыми тощими и трясущимися руками и ногами и безвольно вдавливать, измазанные её же кровью пальцы в чистейший пол, до тех пор, пока совсем ослабев просто не потеряла сознание от боли.
Зайгеррианцы, сам Хатт и все явно впечатлённые присутствующие не сразу заметили, что непокорная рабыня, «сломанная окровавленная игрушка», больше не сопротивлялась наказанию, но как только до них дошла сея простая истина, то избивать Асоку и дальше стало просто не интересно. К тому же, убивать Тано было сейчас не выгодно никому. Слишком поздно об этом спохватилась дилерская братия, ведь такими темпами они могли действительно ненароком прикончить провинившуюся рабыню-наркоманку, однако… Однако им повезло. Один из тви`леков-служителей хозяину притона спешно кинулся к ней и проверил пульс, когда отошедшие прочь садисты-зайгеррианцы и все остальные в недоумении уставились на изуродованное, бессознательное тело девушки. К счастью для Хатта, и, пожалуй, несчастью для самой Асоки, Тано была ещё жива. А значит, получить с неё долг представлялось возможным, и если не она сама - натурой, то за юную дерзкую наркоманку - деньгами заплатят её родственники, втридорога, нет даже в десять или двадцать раз больше, чем полагалось. Асока и её семейка должны были расплатиться за всё, тем более, за ущемлённое самолюбие «хозяина мира». А потому, едва живую, до полусмерти избитую наркоманку, измазывая её кровью пол, поволокли к одному из двух входов около ложа Хатта, которые вели в помещения с грязными, холодными камерами внизу. Сам же «местный красавец» незамедлительно приказал через дроида-переводчика принести ему коммуникатор Тано, когда ту, ничуть не заботясь о её здоровье, с открытыми «ссадинами» бросили на грязный, пыльный пол своеобразной тюрьмы.
Возвращение Энакина с Набу далось ему на редкость легко, ещё никогда за последнее время он не был так относительно спокоен и счастлив и, тем не менее, Скайуокеру не терпелось поскорее вернуться домой, увидеться с Асокой, рассказать ей всё. К тому же, и освободить Оби-Вана от непосильной ноши тоже нужно было как можно быстрее, ведь генерал не понаслышке знал, что приходилось переживать Кеноби в эти самые дни. Тем более, если удержать Тано от очередного срыва так и не удалось. Хотя, чтобы Оби-Ван не справился… Нет, такого просто не могло быть. Да и сама Асока, перед отлётом Энакина на Набу, вела себя почти идеально примерно. Ничто не могло пойти не так. Хотя связаться с Кеноби ещё из космопорта следовало бы. Тем более, что отключив коммуникатор на время дней бракоразводного процесса, Энакин так и не смог ответить на вызовы Оби-Вана, а их, на странность, оказалось достаточно много, и это как-то настораживало и даже пугало.
