Клим передёргивает голыми плечами с россыпью белеющих шрамов. Полосы и маленькие точки похожие на следы ожогов. А на спине они совсем другие.
Если я что-то понимаю в этой жизни, люди, нанесшие их, знали, что делают. Удивляет только, как Клим смог с этим всем справиться, смог выжить.
И да, теперь я не удивляюсь безумию, застывшему в его глазах. И ещё больше хочу разобраться в причинах.
– Я не могу поверить, что это сделал отец. Понимаешь? Не могу! – я не кричу, но истерика вновь дрожит между слов. Прикусываю щёку изнутри, чтобы не дать воли эмоциям, а Клим смотрит на меня так, словно опасается, что снова вырублюсь.
Будто бы готов в любой момент подхватить меня на руки.
– Маша, когда именно тебе пришло сообщение? – подаётся вперёд, и его пальцы стальной хваткой на моём запястье. – То, которое ты мне цитировала. Когда оно пришло?
– Я же говорила, ночью. Мы должны были с тобой во сколько встретиться?
– В час ночи, – глухим эхом бархатная хрипотца. – Ровно в час ночи. В сарае на заднем дворе заброшенного дома у высохшего ручья.
Всё, что я пыталась забыть столько лет – явки, пароли, до мелочей проработанный маршрут – снова всплывает на поверхность, словно и не пыталась так долго стереть из памяти.
Некоторые вещи так глубоко врастают в нас, что остаются в хранилищах сознания вечно.
– Вот… примерно за полчаса оно и пришло. Я же говорила, что уже почти вышла из дома, почти сбежала!
Я не хочу всё это снова переживать, не хочу помнить об этом, но сообщение не стереть мягким ластиком, не вытравить кислотой. И все попытки дозвониться тогда до Клима, найти его разбивались о глухую стену.
Клим молчит, что-то обдумывая, решая, а потом делает большой глоток коньяка, морщится.
– У меня только один вопрос, Бабочка, только один.
Клим тянет меня за руку, и я лечу вперёд, оказываясь, в конце концов, на его коленях. Крепкие руки вокруг моего тела, держат, прижимают к груди, а я задыхаюсь от запаха его кожи, и впиваюсь глазами в шрамы на ключицах.
– И от этого ответа слишком многое зависит, – сообщает, двумя пальцами беря меня за подбородок, а глаза, подёрнутые стальной дымкой, блуждают по моему лицу. – Кому ты рассказывала об этом? Вспоминай, Бабочка, это важно. Твой отец не смог бы меня найти, если бы не рассказала.
– Я не рассказывала ему!
– Тогда кому? Маша, я еле сдерживаюсь рядом с тобой, я с ума схожу, когда ты рядом. Превращаюсь в зверя, попавшего в капкан. Мне трудно… я сошёл однажды с ума. От боли. Не физической, нет. От мысли, что ты меня предала, что рассказала отцу, о том, что выбрала свою спокойную жизнь, выбрала отца. Предательство – невыносимо, понимаешь? И жить столько лет и верить, что моя Бабочка – добрая и нежная бабочка – стала причиной всего этого… невыносимо, понимаешь?
Он говорит и говорит, зарываясь в мои волосы носом, обхватывает за затылок, упираясь лбом в мой. Слова льются из него бурной рекой, а я крепко жмурюсь, врезаясь на полном ходу в границы новой реальности.
– Потому подумай хорошенько и вспомни, кому ты могла рассказать. Только не ври, Бабочка. Потому что с твоим предательством я научился жить. Но твоя ложь меня убьёт.
– Я никогда тебе не врала, – говорю, но вместо того чтобы задохнуться от праведного возмущения, оттолкнуть его, закусываю губу.
Господи, как же я могла забыть?!
– Вспомнила? – хриплый шёпот совсем близко, обволакивает бархатным покрывалом, а я крепко жмурюсь.
Хватаюсь за плечи Клима, мир вновь качается и плывёт, и даже тьма сомкнутых век не помогает. Словно я выпила бокал коньяка залпом, и теперь пытаюсь всеми силами не впасть в кому.
Клим обхватывает моё лицо руками – сильно, требовательно, – и я распахиваю глаза, фокусируя взгляд на сером тумане радужки напротив.
– Ты совсем не изменилась, – вдруг говорит, и мгла в его взгляде на мгновение рассеивается, и тепло прорывается наружу. Лишь на миг, но мне этого хватает, чтобы узнать в этом почти чужом человеке своего Клима. – Все эти долбаные годы я постоянно думал о тебе. Хоть башкой об стенку бейся, не помогает.
– Я вспомнила, – говорю, а пальцы на моём лице замирают, надавливая на кожу чуть сильнее. Кажется, ещё немного и моя голова треснет, как переспевший арбуз. – Клим, я вспомнила!
События тех лет, как полуразрушенное ветхое здание. В нём не хватает кирпичей, давно прохудилась крыша, прогнили доски перекрытия, но если сильно постараться, можно, смахнув со стен паутину, восстановить цепочку событий.
– Это Женя, больше некому.
Клим щурится, вспоминая, о ком я говорю, а я пытаюсь слезть с его колен. Мне надо двигаться, мне душно и тесно в кольце его рук.
И Клим не мешает.
– Это она, я только ей рассказала, – говорю, меряя шагами просторную комнату, как слепой котёнок натыкаюсь на мебель и стены. Но это всё неважно.
Господи, я ведь даже подумать не могла! Она ведь рядом тогда была, всегда рядом. Жила в нашем доме, практически, знала все мои тайны – это казалось таким естественным. Тогда.
– Зачем ты ей рассказала? – доносится приглушённый голос, и я останавливаюсь в центре комнаты и обхватываю себя руками.
