– Господи, какая же я дура. Дура, ты понимаешь?!
Клим смотрит куда-то мимо меня, сжимает и разжимает пальцы в кулак, а челюсти так крепко сжаты, что, кажется, ещё немного, и услышу треск крошащихся зубов.
– Но она… зачем?
Это один из тех вопросов, на которые я не могу найти ответ. И неизвестность убивает сильнее всего.
– Я тогда ждал тебя, – глухо говорит Клим, всё ещё глядя куда-то в сторону. – Рано приехал, чтобы обрубить все хвосты, ждал. Ночь, тишина, и только часы тикали. Оставалось совсем немного, а я места себе не находил. Чёрт возьми, сбежать с тобой, сделать это наконец-то – вот он чистый кайф. Мы бы со всем справились. Да, Бабочка?
Я киваю, хотя Клим вряд ли видит это сейчас, настолько глубоко нырнул в воспоминания.
– Справились бы, обязательно. А потом свет фар резанул по нервам, и я застыл на месте, идиот. Надо было бежать, уносить оттуда ноги, но я застыл, как последний придурок.
– Это был отец?
Я уже знаю ответ на этот вопрос, и сама не понимаю, как можно думать об этом и не сходить с ума.
Клим вздрагивает и всё-таки концентрирует на мне своё внимание. Медленно кивает и наливает себе ещё порцию коньяка. Пьёт большими глотками, только разве алкоголь способен решить хоть какую-то проблему? Он даже память неспособен заглушить.
Я знаю, о чём говорю. Однажды я пробовала, но ничего не вышло – хуже только стало.
– Сначала вошёл он. Осмотрелся по сторонам, языком поцокал, спросил, на что я надеялся, падаль, а после вошли его люди.
– А отец?
Я всё ещё хватаюсь за призрачную надежду, что он каким-то образом здесь тоже пострадавший. Это последний в моей жизни мираж, но и ему суждено рассыпаться цементным крошевом.
– Он присел на какие-то доски, закурил и сказал, что не для того растил свою дочь, чтобы всякая падаль её с пути истинного сбивала. А ещё порадовался, что дочка его оказалась такой сознательной, любящей своего отца, потому хрен мне, а не счастливое будущее.
Клим говорит это удивительно ровным тоном, а меня трясёт от количества лжи, в котором пришлось жить. Я не была тогда сознательной, я мечтала сбежать с Климом. Больше я ничего не хотела.
– И я не знаю, за каким чёртом я выжил тогда. Сейчас знаю.
Он резко подаётся вперёд, оказывается рядом, и через мгновение меня впечатывает в стену. Не больно, но ощутимо.
А Клим… он так близко сейчас, а промёрзлые глаза блуждают по моему лицу.
– Для мести? – спрашиваю, удивляясь, что ещё могу говорить.
– Не только, – проводит плечами, а пальцы исследуют моё лицо, будто бы мы незнакомцы. – А ещё для того, чтобы узнать хотя бы сейчас, кто во всём этом виноват.
Маша вжата моим телом в стену, беззащитная и растерянная, и это для меня контрольный выстрел в голову. Мозги вышибает напрочь, остаются одни инстинкты. Совсем не могу управлять сейчас своими реакциями. Руки, пальцы, мысли, ощущения – всё это вообще мне не подчиняется, живёт собственной жизнью.
Будто бы кто-то схватил меня за шкирку, хорошенько встряхнул, как шейкер, и всё внутри перемешалось, вспенилось, угрожая в любую секунду разлиться вокруг полноводной рекой. Проклятие.
Но в воспалённых мозгах, затуманенных Бабочкой, – только ею, всегда только она – бьётся лишь одна мысль: «Найти долбаную Женю». Кожа ладоней зудит не только от дикого желания почувствовать Машину наготу каждой клеткой, нет. Больше всего прочего мне хочется схватить Женю за шею и заглянуть в глаза. Я почти не помню, как она выглядит, но разве в век развитых технологий сложно кого-то отыскать?
Раз плюнуть.
Наклоняюсь чуть ниже, вдыхаю аромат тёмных волос. Самая настойчивая нота, сбивающая наповал – горечь. И я дышу ею, точно наркоман, наполняю этим запахом лёгкие, складирую в себе, словно боюсь, что Бабочку снова у меня заберут.
Заберут же? Хера с два. Только через мой труп, как бы пафосно это ни звучало.
Однажды Нечаев испортил мою жизнь. И я поверил в вину своей Бабочки, поверил Нечаеву и тем самым оказался главным предателем. Поставить личную боль, обиду, слова врага во главу угла – это ли не предательство? Самое настоящее.
Я потом подумаю, что со всем этим делать, потом решу. Сейчас мои пальцы сжимают и надавливают, оглаживают и дрожат от напряжения в каждой мышце. И я больше не способен ни о чём думать, кроме как о губах, снившихся мне все эти годы – губах, которые сейчас в опасной близости от моих.
Рывком, не давая Бабочке шанса меня оттолкнуть, я атакую её рот. Затылок в моей власти, а волосы на ощупь точно такие, как я помню – мягкие и шелковистые. Прикусываю пухлую нижнюю губу до тихого вскрика, слизываю боль, а на языке остаётся солёный привкус крови. И я упиваюсь им, как долбаный вампир, словно кровь – самый сладкий в мире деликатес.
Но дурман отступает, когда Маша вдруг толкает меня ладонями в грудь, и шрамы горят от её требовательных прикосновений. И это позволяет вернуть слетевшее с катушек сознание в правильное русло.
