Я упираюсь лбом в прохладную стену за спиной Бабочки, а лихорадочное дыхание разрывает лёгкие, обжигает их. Такое ощущение, что в сердце кто-то вкачал расплавленный металл и оно, огромное и горячее, сейчас разорвёт грудную клетку.
Но я, мать вашу, не сдохну, пока все, кто сломал нашу с Бабочкой жизнь, не ответят по заслугам.
– Клим, – говорит едва различимо, но в тишине комнаты, в пустоте мира вокруг её голос звучит громче крика, – я должна тебе кое-что рассказать. Это важно.
Я отталкиваюсь от стены и делаю шаг назад. Безотрывно смотрю на Бабочку, а она ёжится, кутаясь в свитер, натягивает его на кисти рук, пряча тонкие пальцы, и старательно отводит взгляд.
– Вижу, что важно.
Маша вздрагивает и всё-таки фокусирует на мне поплывший взгляд, а на нижней губе выступает капелька крови. Протягиваю руку, размазываю её пальцами, а Маша следит за моими движениями, как пойманный в силки зверёк.
– Если важно, я послушаю.
– Это тебя тоже касается. Нас обоих касается.
– Тем более, – киваю, и что-то в изменившемся взгляде Бабочки провоцирует выброс адреналина: спина покрывается испариной, шальное сердце ускоряет и без того бешеный ритм, и приходится сжать пальцы в кулак, чтобы они не дрожали так мерзко.
– У меня тоже есть шрамы, – говорит, а голос похож на звон разбившейся о каменный пол хрустальной вазы.
О каких шрамах она говорит? Душевных? Или с ней тоже что-то сделали, пока я лелеял свои планы и грыз землю, чтобы добиться всего того, что имею сейчас?
Маша вдруг тянет вверх свитер, но это не похоже на эротический танец, нет. В её действиях ни грамма эротизма, ни капли похоти или заигрываний, как у клубных шлюх. Её движения больше напоминают срывание кровавой повязки со слегка зажившей раны. Бабочка не снимает одежду, она лишь слегка приподнимает одной рукой, а второй пытается расстегнуть пуговицу на штанах.
– Ты мужчина, не знаю, поймёшь ли, – бормочет, воюя с застёжкой, а у меня из лёгких весь кислород мигом в углекислоту превращается. – Но я не могу об этом говорить, я хочу показать. Может быть, если ты сам поймёшь, мне будет проще?
Она бормочет, пыхтя, и штаны, наконец, расстёгнуты. Но я вижу лишь плоский живот и тонкую талию. Маша мало изменилась за прошедшие годы – кажется, только красивее стала. Но она всё такая же хрупкая Бабочка, двадцать шесть лет назад поселившаяся в моём сердце.
– Вот, – указывает рукой на белую поперечную полоску шрама ниже пупка, а я даже моргать перестаю. Похер, если слизистая высохнет к чертям собачьим, я должен понять. – Видишь?
Я-то вижу, только мозгов не хватает понять, что конкретно она показывает.
Маша смотрит на меня с надеждой, робко, а я встряхиваю головой и растираю глаза пальцами. Я никогда не был тупым, но я действительно ничего не понимаю.
Её взгляд умоляет: «Пойми всё сам, пожалуйста», и я даже будто бы слышу этот зов, но категорически ни черта не понимаю.
– Прости, – пожимаю плечами, – я действительно мужик. Это что-то женское? Операция, да?
Бабочка тяжело и со свистом выдыхает воздух, жалобно всхлипывает и трёт нос.
– Отвезёшь меня завтра в одно место? – просит, порывисто застёгивая брюки. Секунда и она снова закрывается от меня слоями одежды. – Завтра же пятнадцатое марта, да?
Киваю, а Маша сжимает виски пальцами.
– Я обещаю, что не сбегу никуда.
– Будто бы я боюсь этого.
– Неважно, – передёргивает плечами. – Но ты должен сам всё увидеть. Тогда ты всё поймёшь. Просто я… действительно не могу об этом говорить, это больно. Пытаюсь, открываю рот, а слова не выходят. Только травят меня изнутри. Отвезёшь?
– Да, – выдыхаю, понимая, что завтра всё рухнет окончательно.
Хребтом чувствую.
Вдруг мой телефон пиликает входящим сообщением. Вытаскиваю его из кармана, а на экране светится номер того, кто не меньше моего заинтересован в окончательном падении господина Нечаева в пропасть.
Враг моего врага – мой друг.
И это правило в моём случае работает на "отлично".
– Арс, ты за старшего, – говорю, выходя из дома. – С камер глаз не спускать, в дом не лезть. Если что подозрительное за воротами увидишь, сигнализируй.
Арсений кивает, даёт мне войти в гараж без лишних разговоров, но я вижу по его лицу: ему есть, что на это сказать. Но Арс, как никто другой, знает, что стоять у меня на пути – бесполезно. Смету́ и глазом не моргну. Потому не спорит, хоть иногда и пытается от чего-то меня уберечь. Но не сейчас.
Подумав немного, добавляю:
– Если Мария Степановна захочет прогуляться по двору, руки к ней тянуть не надо. Вообще не подходите к ней, только в случае крайней опасности и только, чтобы защитить. А так в камеры наблюдай за территорией и всё. Ясно?
Арс кривится, но кивает. Наверное, хорошо запомнил мою недавнюю реакцию на свою попытку к ней подойти.
О моей одержимости Бабочкой, если кто и наслышан, так Арсений – уж очень тесно мы с ним повязаны.
– Ещё будут распоряжения?
Только одно напоследок и можно ехать:
