Он смотрел на меня неотрывно — взгляд прожигал, как глоток вина натощак: сначала приятно, потом голова идёт кругом. В зале — ни души, только мы и мягкий полумрак, разбавленный бликами от свечей.
— Это, по-твоему, нормально? — тихо спросила я, глядя в бокал. — Выкупить зал, вытащить меня насильно и сидеть напротив, будто ничего не случилось?
— А что случилось, Марина? — голос у него низкий, ленивый, почти насмешливый. — Мы просто ужинаем.
— Серьёзно? Почему ты резко начал обращать на меня внимание?
— Я и раньше на тебя обращал внимание. То, что ты этого не замечала, это не мои проблемы, — он наклонился ближе, облокотился локтями о стол. Его губы едва шевелились. – Скажи, чего именно ты боишься больше: моих намерений или собственной реакции на них?
— Своей реакции, — выдохнула я, стараясь сохранить спокойствие, хотя каждое слово было тяжелым испытанием. Сердце трепетало, глаза смотрели открыто, хотя внутренне я чувствовала глубокую неуверенность.
— Ты права, — проговорил Марк тихо, не отводя взгляда. — Самое сложное — это побороть собственные страхи. Страх потерять контроль, свободу выбора, доверие.
— Порой ощущение потери контроля пугает больше всего остального. Легче оставаться холодной, расчетливой, закрываясь от проявлений тепла и понимания.
Он пристально посмотрел на меня, словно оценивая глубину переживаемых чувств. Затем протянул руку, мягко проведя большим пальцем по моей кисти, вызвав легкое покалывание мурашек.
— Тебе необязательно быть такой холодной, — сказал он задумчиво.
Я нерешительно улыбнулась, понимая, что впервые за долгие годы наше общение перешло на новую грань открытости и доверия.
В следующую секунду Марк отодвинул тарелку, а затем и столик, который создавал границы между нами. Он потянул меня за запястье, легко, будто играючи.
— Подойди, — сказал он. — Сядь ко мне.
— Ты сумасшедший, — прошептала я.
— Возможно. Но ты всё равно подойдёшь.
Я медлила. Секунда. Две. Сердце в горле. И всё же встала. Шаг. Второй. Его колени. Его руки, ловко сжавшие мою талию.
— Вот так лучше.
—Ты собирался кормить меня ужином или…— мой голос чуть дрожал.
— Или, - повторил он, не отводя взгляда. — Всё ещё злишься?
— Да, — ответила я.
— Но не настолько, чтобы уйти. — шепчет мне в ухо. — Знаешь, что хуже всего?
Я сглотнула. Он продолжал, почти не касаясь:
— Что я думаю о тебе каждую ночь. Представляю, как ты выглядишь без одежды. Как ты звучишь, когда кончаешь.
Я попыталась сохранить дистанцию, оперлась на край стола, но он уже смотрел на меня с такой концентрацией, будто весь остальной мир перестал существовать. Его рука легла на мое бедро. Легко, почти лениво, но я ощущаю этот жест каждой клеткой тела. Пальцы скользнули под тонкую ткань юбки.
— Ты дрожишь, — прошептал он, прикасаясь мягко, как будто проверяя.
Его ладонь медленно скользила по моему животу, ниже, пока не добралась до моих трусиков, без спроса, как будто это было закономерно. Как будто он имел право.
Я хотела возразить. Уйти. Сказать что-то язвительное — но дыхание сбилось. Когда его пальцы касаются сквозь тонкое кружево, я непроизвольно втягиваю воздух сквозь зубы. Он улыбается краешком губ. Продолжает. Медленно. Сдержанно. Уверенно.
— Чёрт, Левицкая, — выдохнул Марк, ловко пробираясь через мои трусики, двигая пальцами во мне. — Такая гладкая, — почти выдохнул он. — Такая горячая.
Воздух между нами был густой, как мёд. Он чуть повернул моё лицо к себе и заглянул в глаза.
— Я хочу, чтобы ты кончила, здесь, — его голос почти шёпот, едва слышный, но обжигающий.
Я ощущаю его прикосновения внутри себя, всё тело пульсирует, каждая мышца натянута, как струна. Марк смотрит на меня не отводя взгляда, изучает каждое движение, каждый стон, который я пытаюсь удержать в себе.
Он вжимает меня ближе к себе и я чувствую, как его член упирается в меня, твёрдый, опасный. Невольно двигаюсь, бедра сами ищут этот нажим, эти пальцы, это напряжение.
Затем его губы нашли мои — требовательно, грубо, будто всё, что между нами тлело, наконец прорвалось наружу.
Я не помню, в какой именно момент перестала думать. Мысли, как ненужные страницы, вылетали из головы одна за другой. Осталась только кожа — обострённая, будто без защиты, и его прикосновения, такие уверенные, тёплые, нахальные… Я растворялась в них, как в горячей воде — сначала вздрагивая, а потом не в силах вынырнуть обратно.
Он знал, куда прикасаться. Будто изучал меня в темноте с закрытыми глазами. С каждым движением — всё глубже, всё ближе к центру, к тому месту, где я давно прятала голод, стыдливо и молча. А теперь он доставал его наружу, обнажал с такой нежной жестокостью, что я теряла опору.
Я обвила его шею, прижимаясь лбом к его щеке, не в силах сказать ни слова. Только дыхание — рваное, влажное, шальное. Пальцы сжались у него на рубашке, а в животе — нарастающая волна, теплая, сладкая, поднимающаяся всё выше, выше, выше.
