И когда она накрыла меня, я громко вскрикнула. Это было как вспышка — яркая, острая, горячая. Как будто всё моё тело стало огненной линией пульса. Каждая клеточка вибрировала. Колени дрожали. Я пряталась в его плечо, чтобы никто — даже стены — не услышал, как я кончаю у него на коленях.
Он держал меня крепко, как будто знал — я сейчас исчезну, растаю. И в этом исчезновении — не было страха. Были только я и он.
В баре стояла плотная, чуть маслянистая тишина, в которой растворялись гул голосов, звон льда в бокалах и еле уловимая музыка — что-то джазовое. Мы сидели в углу, за массивным дубовым столом. Кожаные кресла и диваны скрипели под весом тел, воздух пах дорогим табаком, дубом и виски.
Я — по центру кожаного дивана, со стаканом виски. Напротив — Вершинин, развалился, будто он тут прописан. Рядом — Демковский, сосредоточенно жрёт брускетту, запивая пивом, и явно подбирает слова.
— Я тебе говорю, Марк, если эти мудаки ещё раз тормознут груз, я сам туда поеду. И не с пустыми руками, — бухнул он стакан на стол, с грохотом.
— Возьми Демковского с собой, — усмехаюсь. — У него морда как раз под блатной разговор, может, разрулит без пиздюлей.
— Пошёл ты, — ухмыльнулся Демковский. — У меня, между прочим, сегодня с китайцами был звонок. Они нас поджимают по срокам. Хотят раньше партию машин. Говорят, если не потянем, уйдут.
— Хуй им, а не раньше, — рыкнул Вершинин. — Мы тут что, на побегушках?
— Мы тут, блядь, бизнес делаем, — фыркнул я. — Пусть ждут. Или платят двойную ставку за срочность.
Мужики одобрительно загудели. Кто-то хлопнул меня по плечу.
— Вот, блядь, Марк умеет по делу. Без соплей.
И тут, как будто специально, Демковский вытягивается в кресле, смотрит на меня в упор:
— Слушай… А ты сам-то не забыл про свою личную ставочку?
Я понимаю, к чему он ведёт, но делаю вид, что не улавливаю.
— Что ещё за ставочка?
— Да не мели, — хохочет Вершинин. — Левицкая. Ты уже пересёк финишную?
— Или на прогреве? — поддакивает Демковский. — Только приз не сгорит, если слишком долго тянуть?
Вот он, момент. Тот самый. Когда можно встать, бросить ключи от тачки и уйти. Или остаться и сыграть по правилам, которых сам же не признаёшь.
— Всё идёт, — бурчу, — по расписанию.
— Не уклоняйся, Марк, — ухмыляется Вершинин.
Я поднимаю на него взгляд.
— Думаешь, я не довожу начатое до конца?
— Думаю, ты давно не играл, где ставки по-настоящему щекочут яйца, — усмехается Демковский.
— Да всё под контролем, — отмахиваюсь. — Не суетитесь.
— Главное, не влюбись, — говорит Вершинин, подливая виски. — Это хуевый побочный эффект, брат.
Я усмехаюсь.
— Не по адресу. Это не мой жанр.
— Ладно, — хлопает по столу Демковский. — За Марка. За охоту. Чтобы трофей не съел охотника.
Мы чокаемся. Стекло звенит. На секунду в баре становится тесно. Не физически — в голове. Потому что ни хрена там не под контролем. Потому что как только она появляется в поле зрения, я забываю, что это всё должно быть игрой. Я уже запутался, почему так реагирую, из-за спора или потому что я так хочу. Всё, что связано с Левицкой, не выветривается — въелось, как запах хорошей кожи в салоне машины.
Сижу, держу бокал с остатками виски, а на языке — не вкус алкоголя. Вкус её кожи. Сладкий. Настоящий.
В голове накатывает куча воспоминаний. Её губы на озере — мягкие, податливые, с запоздалым доверием. Я чувствовал, как всё внутри неё дрожит — и не от холода. Чёрт, да она вся была как струна. Натянута до предела.
Когда она упала у себя в кабинете — вся бледная, холодная, на грани — я, наверное, впервые по-настоящему испугался за неё. Нарушал всё, что можно, мчался, пока сердце било в висках. В приёмной стоял, сжимая кулаки, пока врач спрашивал имя и данные.
А потом был её дом. Маленькая квартира, как коробка, но уютная. Фотографии на стене. И среди них — она. Другая.
На одном снимке — с какой-то девушкой. Тоже шатенка. Очень похожа. Обе в белых футболках, с мороженым в руках. Марина улыбается так, что хочется замереть — настоящая, без колючек, без щита. Светлая. Там нет ни одной черты той женщины, которая сейчас смотрит на меня снизу вверх с острым прищуром, с вечной готовностью укусить.
И я стоял тогда у её двери и думал — когда она сломалась? Где это произошло? Почему теперь всё, что она делает — это строит стены?
Следующая вспышка – она на моих коленях. Я чувствовал, как у неё дрожали бёдра, как прикусывала губу, когда ей становилось слишком хорошо. А я только сильнее хотел — глубже, дольше, ближе.
И сейчас сижу, будто ничего не происходит. А внутри — жара.
— Бля, — выдыхает Демковский, глядя на меня уже с ухмылкой. — А ты не перегрелся там? Чёт ты не похож на себя. Меньше шутишь, больше молчишь.
Я не отвечаю. Просто допиваю виски. Внутри клокочет раздражение. Потому что я и сам уже не понимаю —Левицкая меня бесит или заводит. Или всё сразу.
И чем больше я в это ввязался, тем глубже, блядь, утоп.
