Вчера ночью все должно было пройти легко и просто. Дверь на ферме никогда не запиралась. Амандина не могла меня услышать, она всегда принимала перед сном тройную дозу валерьянки. Для верности я решила вколоть ей оксикодон, а потом разбудить Тома и увести его.
Я вколола Амандине лекарство — возможно, и, слишком много, потому что она ворочалась во сне. Оставила шприц на видном месте, рассчитывая, что когда его найдут, то первым делом подумают о враче. И вошла в комнату Тома.
Она была пуста.
Я увидела во дворе его следы. Они вели к дороге. Я подумала, что история повторяется, что Том сбежал от меня, как Эстебан десять лет назад. Опять я была недостаточно терпелива, не доказала ему свою любовь, Том меня боялся, как боялся Эстебан!
Я в это поверила, Мадди, я в самом деле в это верила те несколько минут, пока в панике шла от фермы к машине, пока фары шарили в темноте, высвечивая источник, Фруадефон, мост...
Он был там — мокрый, замерзший, испуганный кролик.
Узнав меня, он улыбнулся и подбежал к машине. Я открыла дверь, и он немедленно влез. Я снова пришла ему на помощь, как тогда у водопада, в который раз за все эти годы.
И в это мгновение я почувствовала гордость, прочитав в его взгляде, что я — его настоящая мать.
Пока я отогревала Тома, он рассказал, что Эстебан приходил поздравить его с днем рождения. Какой Эстебан, о ком ты говоришь, Томми? Эстебан, его воображаемый друг, который выглядел совсем настоящим. Я сразу поняла, что это Габриэль. Кто еще, какой другой мальчик мог быть в курсе? Но Том уверял, что Эстебан вселился в него, в его голову.
Я медленно проехала примерно с километр. Торопиться было некуда, я боялась угодить ночью в кювет. Том кашлял. Он удивился, что мы не свернули к ферме, и когда он опять закашлялся, я дала ему лекарство — половинку таблетки стилнокса. Он почти сразу заснул, в неудобной позе, сложившись, повиснув на ремне безопасности. Я снова остановила машину, чтобы усадить его поудобнее. Я не спешила, хотела чувствовать себя матерью, наконец-то я могла беспрепятственно его оберегать. Любить.