– Сама такая, – звучит сзади сонным и до мурашек хриплым голосом, и я замираю, наконец-то открывая глаза.
Темно еще, ночь на дворе. Мы рано совсем отрубились, понятно, почему я проснулась посреди ночи. Веду глазами по комнате и щурюсь от слишком яркого электронного будильника на прикроватной тумбе. Четыре утра. Боже…
Почему-то от этого мурашки бегут. Кажется, что проснись мы утром, было бы проще. А так ночь, темнота кромешная практически, жарко невыносимо просто. А еще дыхание на ухо тяжелое, и… и мы все еще голые.
Мамочки, ну почему я по жизни такая невезучая, а?
– Доброе утро, – снова хрипло, я едва сдерживаю стон восхищения от этого звука.
– Сейчас ночь, спи.
– Не могу, ты же не спишь.
– Ты просто очень тяжелый, мне дышать сложно.
– Отпустить тебя? – спрашивает тихонько. Мычу согласно, надеясь, что правда отпустит, и снова двигаюсь от него подальше. Пытаюсь двигаться. – А как мне тебя отпустить, Есь? Я отпустил уже однажды, еле нашел, полжизни прошло. Нельзя тебя отпускать, ты очень далеко убегаешь.
И мне так сильно от этих слов расплакаться хочется. Даже не знаю, почему именно. Просто слезы под веками собираются и дышать становится тяжело.
То ли кричать ему, чтобы не отпускал никогда больше, то ли поссориться, потому что однажды и правда уже отпустил.
Задерживаю дыхание. Не хочу, чтобы он слышал, что я расплакалась от этих слов. Не нужно. Он может воспринять не так как-то, да и… Еще вчера мы были вновь чужими людьми, а это слишком личное, слишком интимное.
– Есь, почему ты плачешь?
От него невозможно скрыть что-то. Он словно чувствует, что со мной что-то не так, потому что я не произношу ни единого звука, чтобы он мог услышать, что я плачу.
– Все хорошо, – вру и пытаюсь выбраться уже более агрессивно. Нужно умыться и обязательно подышать свежим воздухом, потому что в комнате все пропахло Демидом, это действует на меня как-то странно.
– Ты маленькая врушка, Есения Андреевна, – говорит негромко, а потом так резко переворачивает меня на спину и оказывается сверху, держа мои запястья по бокам от головы, что я задыхаюсь на пару секунд, не успевая понять, что происходит.
Он полулежит сверху, фиксируя ноги и держа мои руки, обездвиживая. Я почти его не вижу, в комнате слишком темно, но глаза даже в таком мраке сияют и словно дыры во мне сверлят.
– Ты – маленькая врушка, – он наклоняется и целует меня в нос.
Я ничего не понимаю! Я вообще ничего не понимаю! Что случилось за один день? Что могло произойти, что все изменилось настолько быстро?
– Неправда, – пытаюсь возразить.
– Правда. Говоришь, что не плачешь, а у самой глаза на мокром месте. – Он наклоняется снова и целует меня в закрытые веки.
Мне хочется умереть от этой нежности и заботы. Нас словно перенесло на шесть лет назад. Мы встречались всего год, и это было лучшее время в моей жизни. Еще не слишком долго вместе, чтобы нас мог сожрать быт или что-то такое, и не слишком мало, чтобы стесняться проявлять какую-то близость. Демид всегда был заботливым, но в то время – особенно. И сейчас я словно снова там…
Он касается губами совсем нежно: век, бровей, щек, а потом едва ощутимо губ. И снова как током бьет, больно и до дрожи. Я не знаю, стоит ли ответить ему. Я – не знаю, но мое тело не думает совершенно.
Я прихожу в себя, когда мы уже целуемся. Горячо и страстно.
Демид – на мне, мои ноги вокруг его талии, а пальцы рук царапают спину.
Это невозможно. Мое тело точно лучше знает, чего я хочу. Кого я хочу.
– Я никогда не отпущу тебя больше, слышишь?
Вскрикиваю, когда он оказывается внутри. У меня давно никого не было, и все его вторжения довольно шокирующие.
Но он тормозит немного. Замедляется и снова включает нежность. Это несравнимо с тем разом у стены в прихожей. Это что-то совершенно иное. С другой энергетикой, но все еще такое же сладкое.
Он медленный, но резкий. Настолько, что каждый толчок заставляет задыхаться. Из груди рвутся задушенные стоны, глаза закатываются, а руки дрожат.
– Хочешь немножко покомандовать? – спрашивает, и в голосе слышу хитрую улыбку. – Или все еще стесняешься?
Я стесняюсь. Это очень странно, наверное, в двадцать семь, но я ничего не могу с собой поделать.
И Демид помнит, видимо, что и раньше я очень стеснялась. Но его ехидная усмешка… Она не дает мне отступить. Мне отчаянно не хочется показывать ему, что за пять лет я осталась все той же закомплексованной девчонкой, которая краснеет от одних поцелуев.
Несмотря на то, что действительно краснею.
На наглые ответы меня не хватает, конечно, но на то, чтобы пихнуть Демида в плечо и намекнуть ему перевернуться – вполне.
В животе табун бабочек и мурашек, когда я слышу, как тяжело он дышит. Это придает мне уверенности и надежды на то, что затея не окажется провальной.
Перекидываю ногу через Демида и сажусь сверху. Сердце колотится как сумасшедшее, это так… Это так горячо и близко!
– Мне срочно нужен свет, – бормочет он, сжимая руками мои бедра. – Я очень хочу видеть тебя.
Я не даю ему дотянуться до выключателя – направляю член в себя и плавно опускаюсь, прекращая все дурацкие разговоры.
