— Привет. Пустишь? — и видно, что слова приходится выдавливать из себя. А Ксюша и выдавить не смогла. Кивнула просто, дверь шире открыла, отступила в квартиру, сделала три пятящихся шага назад…
С замиранием сердца следила, как он входит, как за спиной дверь закрывает, как застывает, глядя на нее… Долго молчит, смотрит в глаза, лицо будто бы без единой эмоции…
— С первого раза, Ксюш… — потом же улыбается… Легко так… По-мальчишески немного… — С первого раза… — и возвращает жене ее слова.
После чего забывает, что можно и дальше разрешения спрашивать, что хорошо бы разуться, пальто снять, не «морозить» ее зимним воздухом, который с собой в квартиру занес. Хватает за руку, дергает, в себя впечатывает, чувствует, что она дрожит вся, что всхлипывать стала, утыкается в макушку и шипит…
Шипит, потому что бродяги не плачут, даже когда большего счастья в их жизни еще не случалось.
Ксюша не знала, сколько времени прошло, за задернутыми шторами еще вечер, уже ночь или светает, она лежала на кровати, уткнувшись лбом в грудь Бродяги, держала глаза закрытыми, размерено дышала, чувствовала, как по спине бродят пальцы, что они иногда берутся волосы перебирать, слегка дергая, но… Пусть перебирают. И дергают тоже пусть, потому что… В последний раз так хорошо было миллион лет назад.
— Ты давно знаешь?
Они так и не поговорили толком. Ни у Бродяги слова в предложения никак не складывались, ни у Принцессы. Тихомировы так долго мечтали о ребенке… Но понятия не имели, как будут вести себя, когда это случится.
Случилось… И слов не было очень долго. Только накатывающие волнами эмоции. От холодящего страха до счастливого жара, от которого, кажется, может разорвать грудную клетку.
— В воскресенье сделала тест. Потом была у врача, анализ крови подтвердил… — и снова дрожь по телу, которую Бродяга пытается унять, прижимая к себе.
— Спасибо, что сказала.
— Я не смогла бы не сказать.
— Ты лучше меня… В сто миллионов раз лучше…
Иван прекрасно понимал, что так поступить могла только его Ксюша. Любая другая обиженная женщина способна была сделать иначе — утаить, наказывать сначала незнанием, а потом запретами, но только не она. Та, что по его вине пережила слишком много боли. Та, что прошла все круги ада, сохранив при этом любовь. Законсервировав ее, а теперь даря… Ребенку, ему самому. Пусть крупицами, пусть скупо, пусть с болью во взгляде, но честно.
— Я не требую изменений. Знай, выгонишь — уйду.
— Я знаю… — Ксюша аккуратно скользнула рукой по рубашке, обняла, прижалась тесней. Сама не решила еще, чего ждет от него, да и от себя чего ждет, но рубить сплеча больше не планировала. Теперь у них новая реальность. Теперь подходы нужны другие.
— Будь рядом. Пока просто будь рядом. Меня трясет, когда одна…
Ваня ухмыльнулся, потому что сейчас она не одна — а все равно трясет.
— Ты кому-то говорила уже?
— Нет. Только тебе. Ну и врачу.
— А твои? — Бродяга тоже прекрасно понимал, какой реакции стоит ждать от Веремеевых. Поэтому, спроси Ксюша его мнение, советовал бы молчать до последнего. Но в ее отношения с родителями с самого начала старался не лезть. Откуда сироте знать, как лучше общаться с отцом и матерью?
Подумал… И самого дрожь пробила. Ведь получается… Он не знает, и как со своим ребенком общаться. Сирота ведь…
— Ты чего? — Ксюша его так же чувствовала, как он ее. Голову запрокинула чуть, поймала его взгляд — встревоженный.
— Неважно…
— Важно. Говори.
Вероятно, это был первый экзамен. Первый новый экзамен на честность. Либо опять озвучивать любую мысль по требованию, либо… Никаких вторых шансов.
— Боюсь. Отцом буду… Хреновым, — Ивану же отчего-то каждое слово из себя буквально выдавливать приходилось. Отвык он за это время от таких разговоров. Вообще от всего отвык. От ее тепла рядом со своим, от ее взглядов, от ее шепота…
— Дурак, Тихомиров, — и надеяться на то, что она бросится успокаивать тоже не следовало бы. Ксюша улыбнулась незаметно практически, прошлась пальцами по его межбровной складке, которая не хуже слов все его сомнения иллюстрировала, спустилась по ровному носу к губам, позволила поцеловать подушечку. — Бояться поздно…
— Наверное, ты права.
— Другого бойся, Тихомиров… — приподнялась немного, подтянулась повыше, так, что их лица оказались друг напротив друга, мужские руки с талии сползли, безошибочно располагаясь на той самой заднице, у которой в ближайшее время одна перспектива — расти, Ксюша же его лицо ладошами обхватила, прижалась ко лбу.
— Чего?
— Ты теперь умереть права не имеешь…
Скорей всего, ее слова стоило обдумать, вновь позволить дрожи по телу пройти, вместе с осознанием всей серьезности слов, но ее губы были слишком близко, а счастье слишком осязаемым. Поцелуй был неизбежен.
Поцелуй был засчитан за клятву — больше не умирать.
Ксюша не заметила, как уснула, но точно раньше Бродяги. Ведь когда они лежали в обнимку, Иван был еще в брюках и рубахе, а теперь… Снова полуголый, снова закинув руки, повернув к ней голову, позволяя любоваться, впитывать, чувствовать себя очень жадной, очень голодной, очень счастливой…
