Я смотрел на присланный портрет. Юля была очень похожа, только глаза, пожалуй, чересчур голубые. Все-таки у нее не настолько. А так очень даже здорово. Пусть у них все получится вообще.
Включил аудио – музыка была очень быстрой и громкой. Аж голова заболела. Звуки катились с бешеной скоростью – то как горошины, то как камни с горы… Наверное, действительно это очень сложно технически. Я представил, как Юля сидит и играет это, а Леха смотрит и рисует, рисует ее…
А Юля все играет. А Леха все рисует.
И как они оба друг другу подходят.
И я там действительно совсем не к месту получился. В этом любовном треугольнике. Совсем никак не вписывался.
А то, что Юля написала, – мол, будет у меня куча девушек… Так всегда говорят, чтоб человек не расстраивался. Не понимая, что именно от этих слов он и расстраивается. Это ж понятно – «у тебя будет куча, потому что лично мне ты не нравишься». И хоть Юля мне не особенно нравилась, но все-таки обидно такое читать. Даже от человека, который не нравится.
Это значит на самом деле – «ты некрасивый и вообще никакой, и рисуешь плохо, и стихи ужасные, а вот Леша – настоящий художник, а я настоящий музыкант, и на фиг ты мне сдался. Да и другим, конечно, тоже. Но, чтоб ты типа не расстраивался, напишу-ка я тебе, что ты многим когда-нибудь сдашься, и отбою у тебя от этих многих не будет…»
В общем, ерунда это все.
Но я снова и снова смотрел на Юлин портрет. И было мне как-то и спокойно, с одной стороны, а с другой – грустно. Я вспомнил, как она плакала тогда, у подъезда, признаваясь мне в любви, и как это было искренне (ну, мне так казалось, по крайней мере), и ее мокрые от слез голубые глаза, и как я ее по голове гладил, по белым волосам, а потом она подняла голову, а я наклонился к ней… И мы губами коснулись. И, если б Леха не вышел, может, даже и поцеловались бы…
А теперь она пишет: прости, я глупая, Леша классный, ты отстой. «Ха-ха». Вот тебе и «ха-ха», думал я…
Ну и ладно. У меня есть моя девочка. Я помню ее. Хоть и никогда не увижу, наверное, больше. Но, когда я засыпаю, я всегда представляю, как она выходит на перрон из поезда, и стоит, и смотрит, черные короткие волосы, черные продолговатые глаза, смотрит, а я стою, и она мне улыбается, и Лайк бросается к ней, а я – за ним, типа – хочу его остановить.
И подбегаю к ней, хватаю Лайка, и я говорю ей:
– Привет.
И она говорит, улыбаясь смущенно:
– Привет.
А дальше я обычно засыпаю. И во сне, к сожалению, ее уже не вижу…
Но Юле я ответил.
Ответил, что все нормально у нас. Мама ушла на больничный с сердцем, пока дома. Это все после той аварии, перенервничала из-за меня. А папа-Чесноков живет пока у нас. Мы его приютили. Он сказал, что без нас никуда не поедет. А мы пока думаем.
Мама думает, ехать или нет, а я думаю: как все-таки всестранно. То папа умер, то жив теперь. И оказался довольно родным и хорошим. Ну а что попросил маму тогда избавиться от ребенка – так молодой был, глупый. Ха-ха.
Мы весь день болтали с Витей Свешниковым, лазили по станции, он говорил:
– Вот тут я сидел и ждал поезда… А отец мне написал: мол, не приезжай… А тут вот я прятался. А тут вот мама меня нашла.
– Как с мамой-то теперь?
– Хорошо! – улыбался Витя. – Она мне после того случая сказала: «Не переживай, за двойки больше ругать не буду. Да кому вообще нужна эта школа! Отучишься, пойдешь работать куда-нибудь, и не вспомнишь!»
– Ну как, школа все-таки нужна, – возражал я.
– Ну да, – соглашался Витя. – Но мама говорит: она сама плохо училась, и от школы у нее только плохие воспоминания. Может, потому и на меня ругалась: думала, должен же хотя бы сын хорошо учиться! А у меня вот не получается…
– Да вообще хорошо учиться мало у кого получается! – говорил я. – Вот из наших, например, ну кто? Ну Ира Сошникова. Отличница. И то плачет на физкультуре, потому что там-то у нее сплошные двойки… Ну, Ксюша Гаврилова. А так-то…
– А скажи, немножко все-таки соскучился по школе? – прищурился Витя.
– Ну, немножко да, – согласился я.
– Я вот даже по классной соскучился, хоть и кричит тоже… – признался Витя.
– Да, Валерия Анатольевна у нас, конечно… – Я неопределенно помахал пальцами в воздухе.
– А, слушай… Давно хотел спросить… – смущенно продолжал Витя. – Тебе из девчонок наших кто-нибудь нравится?
Я задумался. Да все они ничего. Даже Ира Сошникова и Ксюша Гаврилова, хоть и отличницы. Но все-таки… И я подумал: рассказать ему или нет? И решил – он мой единственный настоящий друг. Расскажу.