– Да, он в Америке жил, давно жил, он сперва – в Москву с родителями, а потом в Америку они уехали, и он там так и остался, – тараторила мама смущенно.
Да чего они так стесняются? Ну, не маленький же я. Понимаю. Любили, небось, друг друга все эти годы. Переписывались. Ну, и как беда произошла, он приехал. Из Америки. Молодец, такой путь проделал из-за меня, хотя – кто я ему? Хороший Чесноков. Хотя, кстати, не такой уж красавчик.
– Да, время меняет безжалостно, – в третий раз угадал мои мысли Чесноков. – Всех. Только мама у тебя такая же красавица.
Я с трудом улыбнулся. Нет, правда хороший дядька. Очень объективно о маме судит. Уважаю.
– Вы поговорите, а я тут… я пока… – пробормотала мама, закрыла глаза рукой и вышла из палаты.
Чесноков испуганно оглянулся на нее, уходящую. Крякнул, пожал плечами, сел рядом на стул.
Я смотрел на Чеснокова.
Чесноков смотрел на меня.
Где-то я его когда-то видел, что ли?..
– Время меняет безжалостно, – зачем-то повторил Чесноков.
Помолчал. Посмотрел зачем-то на стену. И, глядя в эту стену, медленно сказал:
– Я – твой папа.
Потом он долго говорил, а я слушал, то понимал, то не понимал, то прощал его, то снова обижался…
Он говорил, что так получилось, школу окончил, через два года уехал вместе с родителями, и не знал, что мама беременна…
И потом видел меня, мама фотографии ему присылала и рассказывала про меня… Но зачем-то мне сказала, что он – умер. Зачем? Может, чтобы я не обижался на него? Но он ведь не специально уехал. Его родители забрали. Да и вообще – он не знал же…
Просто у них с мамой был последний разговор, на нашей станции, под грохот поездов, они сидели взявшись за руки, и мама тогда сказала, как бы в шутку:
– А вот будет у нас сыночек…
И Чесноков очень испугался и сказал:
– Нет-нет! Не надо никаких сыночков!
– Почему? – опешила мама.
– Ну, потому что – куда нам? Мы сами еще дети, – сказал Чесноков, ну и что обычно говорят в таких случаях: мол, нам еще рано, и надо встать на ноги, и прочее…
А маму это задело.
И она спросила:
– А если я тебе скажу, что у нас уже точно будет ребенок?
Чесноков тогда совсем испугался и почти крикнул:
– Тогда надо от него избавиться! Срочно!
Вот и не сказала ему мама ничего, когда узнала, что и правда беременна.
Хоть и писала ему потом, и фото мои присылала, но решила так: пусть для сына он – умер. Не хочу, мол, чтоб сын знал, что отец хотел от него избавиться, и, если б послушалась его… Если б послушалась его – меня никогда бы не было… И бабочки вокруг лампы летали бы без меня… И Лайк по станции носился бы без меня… И поезда бы шли туда-сюда без меня… И голос в громкоговоритель объявлял бы поезда без меня… И девочка на перрон вышла бы, а меня – нет… И никогда не было! И не будет!
Это все мне мама потом рассказала. Когда Чесноков… ну, то есть когда папа ушел.
И я спросил:
– Но все-таки… Почему он за все время не пытался… ну… ни отношения там восстановить как-то, ни приехать… Может, приехал бы раньше, и ты бы его простила, не прогнала бы обратно в Америку сразу… И почему вообще Америка?
– Родители его увезли, такое время было. Многие уезжали за лучшей жизнью. Америка – как символ этой лучшей жизни, – грустно сказала мама. – Тем более у него родители лингвисты же были… Как раз английский знали хорошо.
– Ну да, – сказал я. – Увезли его, но это ж когда было? Он теперь уже весь такой бородатый, взрослый, хоть и стесняется… Почему же он за все это время не приехал ни разу? А приехал только сейчас, когда ты написала, что авария?
И мама раздраженно сказала:
– Вот завтра он придет опять, сам у него и спроси, что ты меня-то спрашиваешь!
Я замолчал, конечно. И мама молчала.
А потом вздохнула, быстро так, одним носом. Как будто перед прыжком в холодную воду. И сказала:
– Если бы все было просто, понимаешь? Если бы во всем была логика, как вот у меня в магазине. Такой-то товар, столько-то штук по накладной, качество, заказ-дозаказ, просрочка… Но нет. То – магазин, а это – жизнь. И в жизни никакой логики иногда. Даже часто. Ну да, посылала ему фото твои, писала, он же отец все-таки, имел право знать… Но мне было так обидно за тебя, понимаешь? Как он сказал тогда, когда прощались, на станции: «Ни в коем случае, избавиться, срочно!» Он не знал, да, что я уже была беременна, я и сама не знала… Но – он так сказал! Про тебя! Про тебя, Олежка! Такое разве можно простить? Вот и не прощала. И он понимал, что не прощу. А ты не понимаешь?
Я понимал. И все-таки не понимал.
И решил спросить у папы.
Он пришел на другой день, и снова смущался, и бормотал, что все будет хорошо, и, если здесь меня не смогут поставить на ноги, он заберет меня в Америку, и маму тоже заберет…
А если я вылечусь и тут – все равно заберет. Что тут делать? Зачем тут жить – на маленькой станции, с вечным гулом поездов под окнами? Где на много километров во все стороны – только лес, лес, лес…
Я говорил:
– Так мы же в Москве сейчас?