— Тебя не должны подозревать в убийстве папы. Особенно теперь, когда у полиции есть мамина записка.
— Спасибо, что принесла ее. И что приехала за мной. — Она помолчала, пожевала потрескавшуюся нижнюю губу. — Я так понимаю, Адам не явился, потому что еще не остыл? Злится на меня?
— Адам не явился, потому что я не сказала ему о своей поездке в участок, — призналась я. — Я плохо соображала, когда выскакивала из дома. Адам был у вас, совещался с твоим адвокатом.
— У меня есть адвокат?
— Один из лучших, если верить Эллен.
Лани вздохнула, посмотрела в окно.
— Видимо, он мне понадобится.
— Может, и нет. Адам позвонил адвокату еще до того, как явилась Поппи с маминым письмом. Оно все меняет.
Сестра пожала плечами.
— Хотя меня больше не подозревают в убийстве собственного отца, нужно еще убедить копов в том, что я не умышленно солгала про Уоррена, а это сложно.
Настала моя очередь пожимать плечами. Лани пристально посмотрела на меня.
— Ты ведь знаешь, что я не умышленно?
— Знаю…
Она уловила мою неуверенность; рот сестры искривился, лицо дрогнуло от боли.
— Неужели ты считаешь меня способной на такое?
Душу всколыхнуло знакомое негодование — опять сестра изображает из себя жертву! Я огрызнулась:
— Да ладно, Лани, можно подумать, вранье — совершенно не в твоем характере.
— Тебе я не вру. — Глаза у нее стали огромными и подозрительно заблестели. — Тебе я никогда не вру.
— Ты просто не всегда говоришь правду, да? Например, ты ни разу за тринадцать лет не сказала мне, что убийца — мама.
— Я сама не знала! — крикнула Лани. Она глубоко вздохнула, опустила взгляд, подергала сломанный ноготь. — Похоже на бред, Джози, я понимаю, но это правда. Я видела ее — теперь я уверена, что видела, — но не могла принять, не могла переварить. Я каким-то образом убедила себя, что передо мной Уоррен Кейв.
— Странно… — Я тоже вздохнула. — Я хочу тебе верить. Очень хочу. Только не представляю… Так не бывает. Ты не могла не знать, хоть и не признаешься.
— Я не знала, — твердо повторила она. — Клянусь. Иногда перед глазами вдруг вспыхивали какие-то картинки из той ночи, и мне казалось, что это, может, и не Уоррен… Но, Джози, честное слово, я не воспринимала их всерьез. Считала просто страшным сном. Один психиатр думал, что причина моих видений — посттравматический синдром, другой — что повышенная тревожность. Я посещала кучу докторов, мне прописывали горы лекарств, и никто — никто! — не предполагал проблем с памятью.
— Бог с ними, с докторами. А ты сама? Тебе никогда не приходило в голову, что ты ошибаешься? Никогда? Даже в тот раз, когда ты пыталась подушкой задушить маму? Помнишь? Можешь посмотреть мне в глаза и сказать, что ты душила ее не из-за того, чего якобы не знала?!
Лани вздрогнула, отвела взгляд.
— Не знаю, ясно? Может, из-за того, а может, и нет. Не помню толком. Я конкретно накачалась наркотиками в тот вечер. Все мои тогдашние мысли могли быть как наркотической паранойей, так и реальным воспоминанием. — Она впилась грязными ногтями в свою ладонь, поморщилась от боли. — Думаешь, мама потому и ушла? Решила, что я знаю?
— Вряд ли, — ласково сказала я. Видимо, меня биологически запрограммировали смягчаться при виде страданий сестры. — Да и в письме ничего такого не было. Раньше ты с мамой эту тему поднимала?
— Нет. — Лани яростно помотала головой. — С чего вдруг? К тому же ты помнишь, какой она тогда была. Даже если бы я что-нибудь вспомнила, разве смогла бы с ней поговорить? Сама подумай.
Я мысленно увидела безжизненное мамино лицо, ее тусклые пустые глаза — и внутри все оборвалось. Да, стать свидетелем убийства не посчастливилось моей сестре-близняшке, но, может быть, я тоже должна была догадаться? Вдруг я пропустила какие-то подсказки, не заметила чего-то в мамином поведении? Мне вспомнилась та страшная октябрьская ночь: как хлопнула дверь, как сестра выглянула в окно и побелела, как быстро затащила меня в шкаф.
— Лани, — неожиданно позвала я. — Помнишь, что ты сказала в ночь папиной смерти? Когда мы сидели в темном шкафу? Ты сказала: «Это я виновата». О чем ты говорила?
Глаза у нее потемнели.
— Я знала, что папа спит с Мелани.
— Знала?
— Да… Я заглянула в мамин дневник. Она об этом писала. — Лани вонзила ногти в мягкую плоть на внутренней стороне руки, вздрогнула. — Только я слишком поздно поняла важность написанного. Я должна была сказать что-нибудь, предпринять что-нибудь… Тогда все обернулось бы по-другому. Мы могли помешать, предотвратить. Я могла предотвратить. Когда я увидела Уоррена — или того, кого приняла за Уоррена, — то поняла: все из-за моего молчания. На меня напал ступор. Это я виновата.
Лани стиснула зубы с такой силой, что они явственно заскрежетали, и тут я впервые поняла масштаб боли и вины, которые несла в себе сестра с ночи убийства. Не просто боль от картины страшной папиной смерти, не просто ужас при виде нажимающей на курок матери, а непрекращающаяся пытка — беспочвенная уверенность в том, что она, Лани, могла все предотвратить, что именно из-за нее мы потеряли родителей. Я нащупала руку сестры.
— Ты не виновата.
