К концу чтения мои ноги дрожали так сильно, что я с трудом сохраняла вертикальное положение. Мы думали, мама не оставила прощального письма, а она оставила. Причем не просто письмо — признание. Я представила худенькую маму, как она сидит в темной комнате в коммуне, сгорбившись над потрепанной книгой, изливает на ее полях свою грешную душу. Я проглотила ком в горле. Если бы повернуть время вспять! Я не дала бы папе сбиться с пути — или, по крайней мере, заставила бы родителей поговорить друг с другом, высказать обиды, прежде чем они перерастут в смертельную ревность.
— Скажите, что вы чувствуете, Джози? — со зловещей улыбкой спросила Поппи.
— Мерзкая стервятница, — прошипела я. — Убирайся!
Из-за плеча журналистки вынырнул оператор, взял мое лицо крупным планом.
— Проваливайте отсюда! — Я с криком рванула вперед, закрыла объектив рукой и толкнула его вниз.
— Джо? — Калеб вбежал в прихожую, как только я захлопнула дверь перед Поппи и ее жалкой свитой. — Что случилось?
Я с рыданиями упала ему на плечо.
После того, как сестру продержали под замком больше двенадцати часов без предъявления обвинений, полицейским понадобилось лишь пятнадцать минут на ее освобождение — стоило им увидеть томик «Анны Карениной». Я ворвалась в участок, невменяемая от злости — на Поппи Парнелл, на мать, на сестру, на всех, — но даже меня удивила столь быстрая развязка. Я швырнула книгу невозмутимому полицейскому, объяснила, что это такое и как оно ко мне попало, — и меня провели в комнатку без окон. Я не поняла ее предназначения — то ли для допросов, то ли для ожидания, — а сопровождающий исчез раньше, чем я рискнула задать вопрос. Я сидела на пластиковом стуле под жужжащими лампами дневного света, яростно ковыряла кутикулу и игнорировала звонки тети и Калеба, которые не хотели отпускать меня в участок одну. Я приготовилась ждать не меньше часа и даже немного пожалела, что отдала книгу, — она помогла бы скоротать время, — однако вскоре другой полицейский привел Лани.
Я невольно ахнула: вид у нее был — краше в гроб кладут. Волосы жирными прядями прилипли к голове, лицо приобрело землистый оттенок, глаза ввалились, под ними залегли фиолетовые синяки. В левом глазу лопнул капилляр, и радужка будто плавала в море крови.
— Не советую покидать город до тех пор, пока не закончат экспертизу почерка из книги, — бросил полицейский сестре. Одарил меня жестким взглядом. — Вас это тоже касается.
— Прям сплю и вижу, как бы сбежать, — фыркнула Лани ему вслед.
— Выглядишь ужасно, — заметила я.
— Чувствую себя еще хуже, поверь. Пойдем отсюда.
Я последовала за сестрой по узким коридорам, и наконец мы вышли на улицу. Солнце уже готовилось нырнуть за горизонт, отбрасывало длинные тени на почти пустую стоянку. Я торопливо огляделась — наверняка Поппи Парнелл с оруженосцем-оператором поджидают в засаде, — однако никого не обнаружила.
В машине я вставила ключ в замок зажигания — но не повернула его. Взлянула на сестру, маленькую и взъерошенную на пассажирском сиденье. Лани смотрела перед собой, в покрасневших глазах читалось отчаяние, подбородок чуть подрагивал.
— Ты как вообще?
Она издала короткий лающий смешок, очень невеселый.
— Никогда в жизни не чувствовала себя такой задолбавшейся. А это о чем-то говорит.
Я с трудом сглотнула.
— Тебя ведь не арестовали, правда?
— Правда. Нельзя арестовать за преступление, за которое уже вынесен обвинительный приговор. — Лани презрительно шмыгнула носом. — Ну, так мне объяснили.
