Рус сидел на подоконнике, откинув голову и прикрыв наверняка уставшие просеивать тьму глаза. Я бесшумно запрыгнула к нему, как и в прошлый раз, и тут же нарвалась на его прямой и ничуть не сонный взгляд. Серая ртуть радужек мгновенно полыхнула лютым темным пламенем, Рус вдохнул, радостно вскинувшись, но я тут же закрыла ему рот ладонью.
— Мы ни о чем не будем говорить! — приказала, подкрепив это импульсом своей ментальной силы, однако и тени покорности не засекла в его глазах. Как моя сила примы могла совершенно не работать с ним?
Рус дернул головой, освобождаясь от моей ладони на своих губах и перехватывая за запястье и, без всякого предупреждения, завалился на бок с подоконника внутрь помещения, увлекая за собой. А я подчинилась, я подчинилась, даже и не подумав сгруппироваться при падении. Оказалось, что он перетащил свою лежанку, которую наверняка пришлось чинить после прошлого раза, прямо под окно. Едва мы упали на нее, он опрокинул меня на спину, накатываясь сверху, вклиниваясь между моих ног, вынуждая их широко развести для него, и с хриплым голодным стоном столкнул наши рты в жестком ранящем поцелуе.
Молниеносно забываясь, оглушенная диким ревом освобожденного, так долго сдерживаемого желания, я обняла его, обвивая руками и ногами, желая сразу же в себе. И тут же опомнилась, уронив все конечности и отпуская, испуганно замерев в ожидании крика боли.
— Верни все как было! — прорычал Рус, размыкая наш поцелуй лишь на секунды. — Нахер мне твои поблажки и осторожность не нужны!
И новый поцелуй, еще более жгучий, как будто наказывающий за неверие в его способность выдержать, соленый от крови, разжигающий мою чувственную жажду до неизведанной прежде грани.
— Я тебе кости переломаю, если забудусь, чокнутый! — выдохнула и выгнулась, запрокидывая руки и вцепляясь ими в край лежанки. Уж лучше пусть страдают доски, чем он.
— Заживут! — огрызнулся Рус и прошелся жалящими поцелуями по моей шее и ключицам, а жадными ладонями не лаская — вылепливая, шаря, по моему телу, а я себя под этими отнюдь не нежными касаниями ощущала чем-то пластичным, покорно плавящимся, меняющимся под него, под то, чтобы принять бешеный поток его вожделения и наслаждения.
— Слишком долго! — толкнулась бедрами, усиливая давление его твердой плоти в мой живот и выдохнула уже не слишком соображая о чем я: о том, как медленно восстанавливаются люди или о том, что он медлит, когда так нужен мне внутри.
— Подождешь. Я же ждал. — огрызнулся Рус, и захватил ртом сосок, притер горячим языком к зубам, сжав в пятерне мои вторую грудь.
Жаркий импульс, порожденный им, был таким мощным, что меня выгнуло, естественно снося его с моего тела. Рус плюхнулся на бок рядом, едва не рухнув с лежанки и рассмеялся, хрипло и так искренне ликующе, что и я не смогла не улыбнуться.
— Пипец, ты охеренно сильная! — парень воспользовался моментом для того, чтобы сорвать через голову свою футболку и сдернуть до колен шорты вместе с трусами. Плюхнулся на спину и дернув ногами, отправил остатки одежды в свободный полет и мигом опять на меня навалился. — А внутри так сжимала, что я чуть не рехнулся от кайфа.
— Что-то ты тогда не торопишься повторить удачный опыт. — упрекнула я. — Я хочу тебя!
— А я реально долбанулся на всю голову, а не просто хочу. — хохотнул Рус, накрыл ладонями теперь обе мои груди, сжал, сдвинул и уткнулся в ложбину, мягко толкаясь в мой живот и разжигая все больше. — Но сначала ты мне скажешь свое имя, и пообещаешь, что не сбежишь раньше, чем у меня даже член упасть успеет.
Я окаменела и закипела одновременно от такой его немыслимой дерзости. Диктовать мне условия! Ярость яркой вспышкой обожгла разум, но тело впитывало все новые ласки, желая только больше и больше, остановка была просто немыслима. Не сейчас, ни в коем случае. И похоть легко одолела ярость, желание побороло гордость, а жадное предвкушение — самую суть моей натуры.
— Мое имя — Эрин, нахальный ты человек! — хотела зарычать, но вышло уж скорее мурлыканье. — И я не исчезну, когда все закончиться. Прежде прибью тебя за дерзость.
— Эри-и-ин! — протянул-выдохнул Рус, скользнув по мне чуть ниже и добравшись своими непоцелуями — жадными захватами рта до моего задрожавшего живота. — Это теперь нашей фишкой будет, а, детка?
— Что? — в моей голове пустело-пустело, становилось легче-жарче-ближе-ближе к солнцу с каждым его новым касанием, нещадящим сжатием и оглаживанием ладоней, скольжением языка.
— Ты станешь мне грозить, а у меня от этого окончательно будет башню сворачивать. — пробормотал Рус в кожу на внутренней стороне моего бедра. — Мммм… Девчонок тут не пробовал, но тебя, княжна моя, прямо сожрать хочу, аж трясет всего.
Моим ответом стал только протяжный стон, переродившийся в крик. Неумелый, будто не ведающий о нежности, но немыслимо алчный, он не дарил мне наслаждение — требовал его получать и делиться с ним. И я … подчинилась. И сгорела.
1987