Я засмеялся, дурак-дураком счастливый, поймал ее губы, поцеловал так, как у нас еще не было — смакуя вкус балдежный и без капли медной соли, нежность тонкой кожи, ответные толчки языка. Такое неторопливое, теплое блаженство, его мне тоже реально хотелось впервые в жизни. Не для того, чтобы девчонка не посчитала козлом бесчувственным — трахнул и отвалился, как клещ насосавшийся. Хотелось именно вот такой близости, прям выцеловывать, гладить, смотреть не отрываясь, запоминая до последней крошечной родинки, глупости на грани сюсюканья шептать. Это как откат волны, что уходя перебирает, облизывает камешки нежненько вроде, но с обещанием, что вот-вот накатит обратно со всей страстной мощью огромного моря.
— Дай мне минут пятнадцать. — ответил, широко лыбясь и облизнул свои губы, догоняясь ее вкусом на них.
— Этого времени человеческим мужчинам достаточно для восстановления? — Эрин отзеркалила меня, облизнув и пососав свою нижнюю губу, искушая поцеловать ее снова, что я и сделал.
— Продолжим так и даже столько не понадобиться. — фыркнул я, оперся на локти, приподнимаясь, чтобы полюбоваться всласть ее лицом. — Мне же двадцать один, княжна, а не сорок и ты меня заводишь до невменоза.
— Двадцать один! — выдохнула она, спихнула-таки с себя и резко села, нахмурившись. — Совсем же щенок сопливый и я тебя соблазнила.
— Эй, детка, я взрослый мужчина! И это я тот, кто соблазнял, а точнее сходу в постель притащил. — шуточно возмутился я, тоже садясь и мигом пододвигаясь и обнимая так, что она оказалась сидящей между моих ног и в объятиях. Голову умостил на ее плече, а в лапы захапал обе груди, легонько затеребив напрягшиеся соски. — Чего ты так реагируешь то?
— У хранимых Луной мальчик начинает считаться мужчиной только ближе к тридцати пяти годам. Так что ты очень уж молод для меня.
— Потому что тебе уже есть тридцать пять? — хохотнул я и сжал мягкие холмики, кайфанув от этого действа и от того, с каким вздохом удовольствия отреагировала на мои тисканья Эрин.
— Мне шестьдесят два, дерзкий человек! И у меня мог бы быть сын или даже внук твоего возраста, если бы я взяла тебя своим первым любовником и у нас могли быть в принципе потомки.
— Сколько? — офигел я от цифры озвученного возраста, но тут же это испарилось из мозгов, а перед глазами стало багроветь. — Первым? А сколько их всего было, а, княжна моя?
— Шестеро, — дернула она плечом, словно говоря о чем-то не имеющем особого значения, — Но человек ты у меня первый.
— И последний, поняла? — мой голос сломался, становясь каким-то рыком, а член встал колом за пару ударов замолотившего в бешенстве сердца.
Не осознавая практически что творю, я завалил Эрин на бок, перевернул на живот и подмял под себя лицом вниз. Вклинился коленями между ее ног, вынуждая раздвинуть их для меня и княжна подчинилась без малейшего намека на сопротивление. Загреб пятерней пряди цвета серебра, натянул и рыкнул:
— Прогнись! Пусти! Сейчас же!
И снова Эрин подчинилась, прогнулась, приподнимая бедра, оттопыривая роскошные ягодицы и открываясь для меня. А я вогнал себя в нее жестко, рывком, сразу до шлепка тел и болезненного ожога для обоих, вырвавшего вскрик Эрин. Я же только скрипнул зубами, враз рехнувшись и задохнушись от зверского вожделения. Замолотил, уничтожая уже новыми ожогами боли-сладости память о грубом вторжении.
— Рус, повтори, Эрин! Рус!— прохрипел, наклоняясь к ее уху, вышибая сладко-жгучий для моих голых сейчас нервов вскрик княжны каждым ударом бедер. — Рус! Кричать будешь мое имя! Поняла! Потому что ты моя-моя-моя!
Оргазмом сшибло внезапно, люто, как скоростным поездом, круша меня в хлам и разматывая, только слуха коснулось покорное на рваном выдохе “Ру-у-ус!”, а член стало сжимать, вторя охватившей мою девочку дрожи.
Упал на нее, просунул руки под содрогающееся обманчиво хрупкое тело, спеленал всю собой, целовать куда попадал: затылок, за ухом, в изгиб шеи, не разбирая и бормоча без остановки, глотая слова, задыхаясь от стыда и счастья поровну.
— Прости-прости-моя-прости-моямояжизньмоя…
После лежали неподвижно и молча, пока буря, которая прошлась по нам только что, не угомонилась. Эрин пошевелилась и я сразу поднялся, освобождая ее от своего веса. Не глядя на меня она сначала села на краю лежанки, уставившись в окно с необычайно ярким диском Луны, пытающейся подражать своим цветом роскошным гладким прядям, рассыпанным по плечам моей княжны. Я поднял руку, желая провести по спине Эрин, но она вздрогнула и резко поднялась.
— Ты куда? — вскинулся я следом.
— Неправильно. — пробормотала она, вспрыгнув на подоконник и глянув через плечо. — Я позволяю тебе то, чего не должно быть.
Трындец просто, какая же она красивая! Тонкая, изящная, но веет от нее той самой волшебной мощью, в лунном свете кажется отлитой из живого серебра статуэткой. Невозможная просто, глазам от каждой черточки, каждого изгиба больно, больно от того, что вот-вот она опять исчезнет и я не смогу ее даже взглядом касаться.