Хер знает, как оно бы правильно, но я тащился именно целовать Эрин между ног. Глубоко, с языком, взахлеб, жадно, почти грубо, почти так, как делал и с ее ртом. Втирался, прям всей мордой, чтобы мокро, чтобы солоно-сладко-скользко по губам-языку-подбородку, чтобы ее стонами мне шарашило по мозгу, посылая жесткие импульсы в пах, от которых самого прогибало в пояснице, как если бы трахнуть само небо собирался. Да только небо для меня одно и зовут его — Эрин. Стоны моей княжны — еще один уровень моего кайфа, она ими пропевает свой путь к оргазму, по которому веду ее я. Не сдерживается, никогда, позволяя мне знать насколько она близко и чувствовать себя, сука, лучшим, натуральным демоном траха.
Эрин почти кричала, дрожа надо мной, она была уже близко, совсем рядом, но я сейчас не хотел отпускать ее одну в полет. Только вместе, я — эгоистичная сволочь, хочу двойную дозу, свою полной мерой и ее, чтобы добрать, и чтобы прям в хлам размотало.
Оторвался, вскочил на колени, мгновенно перевернул Эрин на спину, подхватил под коленями и вломился, зашипев сквозь сжатые зубы. Каждый раз же так — жарища и теснота, один долгий вдох чудиться — невыносимо же это, легкие рвет криком, разум сгорает. А потом все — невыносимо уже остановиться. Рвусь-ломлюсь вперед, в нее, а позади уже стена огня, догоняет и накрывает, вся в нас врезается, впитывается и вырывается наружу таким оргазмом, что не удержать рев звериный.
Минуты спустя Эрин лежала подо мной тихая, расслабленная, в ней не было ни капли тревожности, ее явно не волновало сейчас чертово будущее и все осложнения в нем. Есть только наше здесь и сейчас, и это охрененно хорошо. Я опять своего добился. Да, на этот раз это было просто прекращение спора. Но мне нужна моя княжна, вся, во всех смыслах и навсегда. И шаг за шагом я к этому приду, похрен сколько еще споров и препятствий спустя. По другому с нами не будет.
Наши дни
— Это ничего не значит… — прошептала Эрин, глядя еще совершенно невидяще в потолок. — Ничего не меняет.
— Угу… — проворчал я и снова вдохнул запах ее волос, кожи, общий аромат пряной испарины только что промчавшейся по нам ураганной страсти. Первый порыв, один глоток потрясения-узнавания, ему не утолить такого долгого голода, не унять до конца многолетней тоски, он только снял остроту боли от пытки смотреть на любимую и не сметь касаться. — Согласен, детка. Ничего эти годы не поменяли, потому что ни черта и не может между нами измениться, ни по какой, сука, в жизни причине. Только уйма напрасно просранного времени и страданий.
— Ты как не желал меня слушать тогда, так и не слушаешь сейчас. Действительно в этом плане ничего не изменилось. — голос Эрин окреп, наполнившись раздражением, и она попыталась освободиться из моих объятий и сесть. Я позволил, но только на мгновение, вскочил сам, подхватил мою княжну на руки и понес туда, куда и хотел с того момента, как она попала в мой дом — в спальню.
— Если ты о том, что я никогда не желал соглашаться с тем, что ты вечно твердила о нашем будущем — признаю, не слушал тогда и не собираюсь. И между прочим, был в этом прав. Во всем остальном я ни единого слова твоего не пропускал, Эрин.
— В самом деле? Выходит ты прекрасно слышал о том, что измены я не потерплю и спал с теми женщинами нарочно?
— Детка… — стало внезапно погано, противно от себя самого хоть блюй, да только ничего ведь назад не отмотать. — Я почти ни черта не помню из того времени, кроме одного — ты ушла и не вернулась.
— Если бы ты оказался на моем месте, то принял бы твое объяснение в качестве достаточной причины для прощения? — княжна выскользнула из моих рук, вставая на ноги и оглядевшись в спальне, до которой я не добрался в приступе своего буйства.
— Я ни за что не смогу представить себя на твоем месте, детка. — честно ответил ей. Никогда я ей не врал, а момент, когда мне хотелось причинять ей боль ушел безвозвратно. Хотя… хотел ли я этого действительно хоть когда-то? Скорее уж мир вокруг перепахать и перевернуть вверх дном, за то, что он никак не возвращал мне ее. — Эрик правда мой?
— Да. — после совсем краткой заминки подтвердила Эрин.
И нет, я не истолковал это замешательство как сомнение в ее уверенности в моем отцовстве или вранье во спасение парня. Она не собиралась изначально делиться со мной этой информацией. Если бы не та критическая ситуация, когда мелкий засранец довел меня чуть не до исступления, молотя что не попадя своим языком, то черта с два она призналась бы. Нутром чую — так и есть. Жестоко, детка, но в свете последней информации…
— И ты приходила тогда, чтобы рассказать мне о нем? — проглотив упрек, на который не имел права, спросил ее.
Эрин сделала несколько шагов к окну и замерла там спиной ко мне, обнаженная, прекрасная до моей пронзительной боли, гордо вскинув голову и выпрямившись как-то по-особенному царственно.